Том 4. Часть 2. «Домой» (2/2)

Я долго хотела просто-напросто проснуться, понять, что все это — просто сон, и на самом деле все лучше обычного. Но я так и не проснулась.

Сейчас же я чувствовала себя не просто его собачкой, я чувствовала себя кем-то важным, вот так зализывающим раны.

И Кира вновь вернулся в прежнее состояние через некоторое время. «Прежнее состояние» — это та осень. Первая осень.

Он стал жестоким. Таким же, как раньше.

***

Похороны Жени прошли, как и ожидалось, достаточно болезненно для всех. О них и говорить смысла нет. Все плакали.

Мы с Кирой потеряли свой и без того горький смысл существования на некоторое время. Это ощущалось как обезвоживание. Словно кто-то выжал нашу жизнь, как тряпку, что моментально стала сухой и даже твердой, но продолжала обжигать руки своим ледяным холодом.

Каждый Божий день Кира попросту закрывался в комнате, пока я запирала от него злосчастную ванную и устрашающий балкон. Спрятала все лезвия из дома, убрала всё, что могло навредить его жизни и расшатанному состоянию. Тогда я ещё не понимала, что главный вред, кажется, приносит никто иной, как я.

Почему я так решила? Потому что в моем присутствии, какие бы я слова ни говорила, сколько бы ни поддерживала его в жалких попытках спасти, ему всегда становилось куда хуже. Его глаза загорались злым огнем, смотрели на меня так, будто видят насквозь, жгут дыру, а потом испепеляют так, что не остается даже самого пепла.

Моя никчемная жизнь превратилась в такое же никчемное, некрасивое существование.

Очередным утром я просыпаюсь без лишних чувств — мною всегда владеет только пожирающий, гнетущий страх. Поднимаю тяжелые веки, голова гудит так, словно надо мной проехался огромный грузовой поезд, что своим скрипом разрушал мое сознание.

— Я ждал, когда ты проснешься, — Кира сидел рядом со мной, на краю той же мягкой кровати, смотрел в одну точку, и это была даже не я. — собирай вещи. Мы уезжаем.

— Что? Куда? — я не могу проснуться очень долго, жмурюсь, а потом разглядываю Кирилла, который всё еще смотрит в стенку, думая, наверное, как бы об нее так удариться, чтобы не очнуться.

— Люсь, знаешь, — он даже перестал называть меня по прозвищу. Просто «Люся». Просто имя. Глухое, глупое, звучащее так больно… — я бы очень хотел сейчас въебаться в такси. Или лечь под поезд на каком-нибудь вокзале, — его вздох оседает на стенах, на потолке и на полу, а еще на моей душе, на которой и без того скребли кошки. И главной из этих кошек, как и всегда, был Кира. — но сейчас мы просто едем домой.

«Домой». Это слово казалось мне таким родным и теплым, но одновременно отталкивало меня. Как будто Кира имел ввиду не наш дом, что был около поля, красивый и роскошный, а смерть.

Он часто называл смерть домом.

— Просто… — продолжил он. — другого выхода нет. Я больше не могу здесь оставаться.