День двадцать первый. Хёнхо пет-плей (1/2)

— Плохая собака. Это же простая команда. А ты даже с ней справиться не в состоянии.

Хёнджин открыл было рот, но Минхо ещё строже одёрнул его.

— Команды голос не было.

Хёнджин пристыженно сомкнул и поджал губы, опуская взгляд в пол.

— Ты сам-то вообще помнишь, как выглядит похвала? Очень сомневаюсь. Ты ведёшь себя с каждым разом всё хуже, — слова Минхо били по Хёнджину хуже пощёчин. — Мои наказания недостаточно убедительны или ты просто ждёшь, когда терпение хозяина наконец лопнет?

Когда Хёнджин впервые протянул Минхо поводок от туго затянутого на своей шее ошейника, Минхо сразу сказал категоричное нет. В своей голове.

Когда Хёнджин попросил не бояться его и действовать жёстко, Минхо сказал, что не сможет. Не справится. Сказал в своей голове, конечно же.

Когда Хёнджин опустился перед ним на колени и заскулил, Минхо едва не опустился рядом на дрогнувших слабовольно ногах.

Хёнджин никогда не сомневался в Минхо. Он доверял ему всегда.

Минхо всегда сомневался в себе. Он никогда не доверял себе.

Но Хёнджин смотрел на него так преданно. В его глазах была такая нужда. Такая жажда. Минхо пойдёт на что угодно, только чтобы увидеть на его лице блаженную улыбку благодарности.

Минхо смог повернуть свой страх и неуверенность в лёгкое отвращение и презрение, которым терзал Хёнджина. И, как оказалось, действовал даже слишком хорошо и правильно.

Хёнджин был послушным, но очень неловким. Иногда его разум застилала безграничная преданность, чувства мешали мыслить ясно, и он не справлялся со своей ролью. Особенно с командами.

— Ну и как мне учить тебя более сложным командам, Хёнджин? Я же просто сказал тебе взять в рот.

Минхо разочарованно цокал, критически осматривая Хёнджина, сидящего в его ногах.

— Плохой пёс.

Хёнджин снова подавился членом.

Снова прикоснулся без разрешения.

Снова не мог удержаться в рамках той роли, о которой просил сам.

— Ты снова расстраиваешь меня. А обещал справляться со всем. Я же делаю всё это не ради себя.

Хёнджин захлебнулся слюной и заскулил.

— Боюсь, в этот раз я тоже вынужден буду наказать тебя, щеночек. Это тебе за то, что касался без разрешения, — Минхо стянул запястья Хёнджина за спиной. — А это — за то, что снова был недостаточно старателен, — Минхо связал его щиколотки вместе. — Посиди здесь один и подумай о своём поведении. О том, что считаешь, будто собаки могут говорить или трогать без разрешения. А сейчас — сидеть. Ждать.

Хёнджин остался один. Закрытый. Связанный. Уязвимый. Возбуждённый.

Хёнджин понимал, что хозяин справедлив к нему. Он ослушался приказа. И теперь смиренно уставился на дверь, с трепетом ожидая возвращения хозяина, готовый упасть к его ногам и начать вылизывать ботинки в надежде на прощение.

Но хозяина не было так долго. Хёнджин очень быстро начал изводиться и ёрзать на коленях. От нетерпения его едва не подбрасывало на месте уже спустя пятнадцать минут. Хёнджину было действительно тяжело. Хуже всего ему давалось именно это. Терпение и ожидание.

Хёнджин неотрывно смотрел на дверь и нервно перебирал пальцы.

Минхо ещё никогда не оставлял его так надолго.

Хёнджин начинал паниковать.

Он сидел здесь, совсем один.

Связанный, на полу.

Никому не нужный.

Забытый даже своим хозяином.

Нет нет нет.

«Постарайся заслужить сегодня моё внимание. Постарайся хоть раз быть послушным».

Хёнджин правда старался. Он строго сидел на одном, отведённом для него месте.

Сидел десять минут. Двадцать. Сидел час.

Где он? Где хозяин?

Хёнджин уже всё-всё понял. Он уже готов извиняться. Он больше никогда не оступится.

Хёнджин потерял счёт времени и извёлся до трясущихся губ на грани истерики.

С застилающими взгляд слезами Хёнджин попытался встать, оступился, сцепленные вместе ноги подкосились и он упал, стёсывая кожу на подбородке об пол. Он не мог идти. Только ползти в направлении двери. Туда, где был хозяин.

Когда Хёнджин с большим трудом преодолел, наконец, комнату и оказался перед заветной дверью, она распахнулась сама. На пороге был хозяин. Недовольный.