День третий. Чан аутоасфиксия (1/2)
Свет. Штатив. Камера. Ноутбук с трансляцией.
Сегодня Чан собирается поиграть.
Он развернул камеру под новым углом.
Достал новые игрушки.
И не надевал ошейник. Впервые за всю свою карьеру.
Потому что сегодня он ему не понадобится.
Потому что сегодня он будет играть по-другому.
Перед ним в ряд лежат ремень, верёвка и лента. Ошейник в кадре. Он висит на фоне, но только как декорация.
Все свои трансляции Чан проводил в именном ошейнике. Чтобы все знали, что он послушный волчонок. Гордая надпись «Wolfie» на горле, что так хорошо пропускало в себя резиновые члены на эфирах. А могло бы не только резиновые, если бы Чан согласился хоть на одно предложение от других моделей и агентств.
Но Чан всегда играл только сам с собой. Только он сам знал, чего хочет. И делал только то, что хочет сам. И он был успешен в том, что делал. Ему никто не был нужен. И сегодня он докажет это. В очередной раз.
У Чана был кинк на удушение. Но даже с этим он был способен справиться сам. Как раз таки только он сам и был способен справиться с этим, поскольку хорошо знал себя и свой предел. Он, а не какие-то другие, совершенно не интересные ему люди.
Чан не учёл одного: кинк на удушение — самая сильная его слабость. И он не мог отвечать за себя в той же степени, в какой контролировал себя во время других игр. Но ремня на горле хотелось до сведённых коленок. Или грубой верёвки. На прошлом эфире Чан затянул ошейник сильнее обычного. Сместил язычок всего на одно отверстие. Но уже это произвело эффект такой, что Чану не терпелось опробовать что-то серьёзнее. Что-то крепче. Туже. Сильнее.
Чан думал об этом весь день. Чан думал об этом каждую свободную минуту после того раза. Руки чесались. Член нервно подёргивался в нетерпении.
Чан не удовлетворял себя вне трансляций. Он держался и не дрочил даже тогда, когда стояк придавливал его к постели. Чан всегда доносил всё своё возбуждение до трансляций и делил его со зрителями. В этом и заключался секрет его успеха. Он был искренен. И люди это видели. Как он стонал, заливая себя спермой. Как дрожал, изводясь от новых ощущений. Как кусал губы и комкал простыни.
Чан был горяч.
На последней трансляции, когда Чан в затянутом чуть туже обычного ошейнике откинулся на руках назад, прыгая на резиновом члене, даже такая лёгкая нехватка кислорода от перетянутого горла выбила землю из-под ног. Чан позорно кончил от одного факта асфиксии. Это стало последней каплей. Чану сорвало тормоза. Он хотел больше. Ему было нужно больше.
Но Чан не знал, сколько именно ему понадобится на самом деле. Он решил выяснить это прямо на трансляции. Так же, как пробовал всё новое на месте, не репетируя заранее. Чан попробует всё. Начнёт с чего-то лёгкого и дойдёт до грубого удушения.
Что ж.
Чан начал с ленты.
Она идеально легла на шею второй кожей. Чан обернул ленту идеально ровно и потянул за концы, отдаваясь ощущениям. Лёгкое касание, окольцовывающие нежные объятия ленты. Чан любовался и играл. Сладкая прелюдия. Её так мало. Но она обещает ещё так много.
Чан смотрел на себя в большом зеркале напротив. Сам он мог видеть больше, чем показывал на камеру. Конечно, ведь он делает это для себя. И просто позволяет другим увидеть.
Лента ложилась изумительно на прозрачной, нежной коже Чана. Это было эстетично. Это возбуждало. Но этого было мало. Катастрофически.
Чан был голоден.
Чан нетерпеливо стянул с себя атлас, грубо комкая в кулаке. Непривычно обнажённая шея и острый кадык стали пылающим центром внимания в этот момент. На молочной коже появились первые, едва заметные красные следы от удавки.