часть 21. Не с той (2/2)

Только спустя несколько минут, когда вкус на языке изменился, стал каким-то странным — глухим, металлическим, — он нахмурился. Но и тогда не связал это с ней. Слишком поздно.

Уже поздно.

— Ты в своём уме?! — прошипел он оттолкнув, глядя на неё, будто на яд. — Что, блядь, это было?!

Сонбёль дрожала. От холода, от страха — а может, от чувства, что она перешла черту, из-за которой дороги назад больше нет.

— Настолько противно меня целовать? — голос её дрогнул, и он почти увидел в её глазах — искусство лжи.

Он не ответил. Потому что не мог. Зрение мутнело, будто в зрачках разливался дым. Сердце стучало то слишком часто, то слишком редко. Ноги словно потяжелели. Дыхание стало поверхностным, и каждое усилие давалось сквозь толщу воды.

— Ты сумасшедшая… — выдавил он, хватаясь за стену. — Я сказал тебе… между нами ничего не было. И не будет. Я люблю…

Но последнее слово не прорвалось наружу.

Мир поплыл.

Потолок будто накренился. Он сделал шаг вперёд, но споткнулся, и стены стали скользкими. Как будто исчезла гравитация, а внутри — лишь боль, ужас и одиночество.

— Я… умыться… я… Наён… — прошептал он, но сознание уже покидало его.

Сонбёль кинулась вперёд. Держала его за плечи, за грудь, за жизнь, которую только что отравила. Толпа вокруг даже не обратила внимания — здесь таких тел было много. Просто очередной парень, перебравший лишнего. Просто бедняга, которому плохо.

Но тут же — появились двое.

Из тьмы, оттуда, где дышит только служебный свет и старые крашеные двери. Мужчины в чёрном, один с бейсболкой, второй с коротким острым профилем.

— Хорошая работа, куколка. Пора домой. — голос позади неё — знакомый, ледяной.

Сонбёль обернулась. Уджин. Гладко причёсан, в чёрной рубашке, с ухмылкой, которая не несла ни одного тёплого оттенка. Он коснулся её щеки пальцами, холодными, будто клыки.

— Ты ведь этого хотела, не так ли? — произнёс он почти ласково. — Теперь он твой. Утром — ещё больше.

Сонбёль отбросила его руку. Хотела сказать что-то… оправдаться?.. пожалеть?.. Но слов не было. Она лишь пошла за ними, пока два тела несли третье — как куклу, как полено, как забытого человека из сгоревшего дома. В машине было тихо. Даже не шумела печка.

Чонгук лежал, уткнувшись лицом в её бедро. Тепло от него — настоящее, живое — сбивало дыхание. В кармане джинсов завибрировал телефон. Она потянулась — и вот он, экран, обои: он с Наён. Та целует его в щёку, он улыбается ей, держит за талию. Они красивые. Они — пара. Они — любовь.

Ненавижу.

Вспышка гнева зажглась в груди, как паяльник. Она открыла мессенджер — и увидела: Чимин. Сообщение:

«Ты куда пропал? Неужели к Наён уехал?»

Она знает пароль. Всегда знала. Пальцы дрожат, но вводят цифры. Открывают чат. Пишут короткое.

«Да, извините, что не предупредил.»

Ответ приходит почти сразу.

«Ничего, отдыхай. Не перетрудись за ночь, завтра ещё стены шпаклевать; -) »

Улыбка у неё выходит кривая. Влажная. Беззвучная.

Они не знают.

Никто не знает.

Она удаляет чат, стирает все следы. Блокирует экран. Кладёт телефон обратно в его карман. И только потом — осторожно, почти нежно, касается его щеки. Он не реагирует. Он спит. Или почти спит.

Но утром он проснётся.

И она будет рядом.

С историей. С ложью. С новой жизнью.

Тишина в её квартире была такой густой, что слышно, как стрелки настенных часов с лёгким щелчком перескакивают с минуты на минуту. Комната дышала только одним дыханием — его. Чонгук лежал на спине, запрокинув голову в подушку, как раненый солдат, потерявший ориентацию в пространстве. Он не проснётся — не скоро. Сонбёль знала это точно.

Она сидела рядом, в кресле, наблюдая. Уже раздетая. Уже готовая. Но не для любви — для спектакля. Медленно, с практической точностью она встала, подошла к кровати. Осторожно, как медсестра в полевом госпитале, начала расстёгивать пуговицы его рубашки. Ткань шуршала в пальцах, но он не шелохнулся. Дыхание ровное, тяжёлое. Лицо безмятежное, почти детское. На мгновение в её глазах мелькнуло сожаление — может, не стоит?..

Но только на мгновение.

Она спустила джинсы, не трогая бельё. Разложила их так, будто их сбросили торопливо, посреди страсти. Свою юбку оставила на краю кровати, одну бретельку майки спустила с плеча. Затем подошла к зеркалу, посмотрела на себя, немного растрепала волосы. Чуть потрогала шею, провела ногтем — до красноты. На щеке — лёгкий румянец. Губы прикушены.

Достаточно. Теперь — детали.

Она взяла в руки телефон.

Сделала первую фотографию сверху — себя и его. Лежит рядом, будто только что обнял. Его рука — не на ней, но рядом, чуть касается простыни.

Затем — второй снимок. Она полулежит, на лице будто усталая, удовлетворённая улыбка. Рядом — он, с запрокинутой головой, голый торс, закрытые глаза. Всё будто говорит: «мы были».

Третья — телефон направлен вверх, зеркало на потолке отражает две фигуры, лежащие близко. Она чуть прикасается к его плечу. Он по-прежнему неподвижен.

Потом — аккуратно убирает телефон, проверяет снимки. Пара слишком размыта — удаляет. Две оставляет. Те, что говорят достаточно, чтобы Наён поверила. Она снова смотрит на него. Наклоняется и медленно касается губами его виска. Не для себя. Для сцены.

— Ты теперь со мной. — прошептала почти неслышно. — Хотя бы в этом кадре.

И легла рядом. Лицом к нему. На подушку, пропитанную его запахом. Закрыла глаза. Уснула не сразу. Но уснула с улыбкой.

***

Он проснулся резко, как будто подскочил из воды. Голова гудела так, будто в ней отзвучал залп. Во рту — металлический привкус, на коже — липкость, как после долгой бессонной ночи. Но главное — тело не чувствовалось своим. Как будто он не владел им до этого момента. Как будто вернулся в него только сейчас.

Он медленно приподнялся, сел, опираясь на локти. Простыня сползла с плеч. Обнажённый торс. Рубашка, скомканная на полу. Рядом, на другой подушке — её волосы. Сонбёль. Лежит на боку, повернувшись к нему спиной. Майка — спущена. Из-под ткани выглядывает кожа, у шеи — красноватое пятно. Словно… засос?

Он замирает.

Дышит. Один раз. Второй.

Нет. Нет. Этого не могло быть.

— Ты проснулся… — её голос лениво проскальзывает сквозь утро. Она не поворачивается. Только тянется рукой к своей щеке, будто потягивается после сладкого сна. — Я уже думала, ты проспишь полдень.

— Что… что я здесь делаю? — голос Чонгука хрипит, он не узнаёт себя. — Как я сюда попал?..

Сонбёль поворачивается медленно. Лицо — спокойное. Почти счастливое. Будто всё в порядке. Будто они действительно проснулись вдвоём после чего-то особенного.

— Ты отключился в клубе. Я нашла тебя. Тебе стало плохо… я забрала тебя.

Он глотает ком в горле.

— Ты меня сюда привезла?

— Да. Мы приехали вместе — она тянется рукой и накрывает его ладонь своей. Он едва не отдёргивает.

— А потом? — в голосе у него уже паника. — Потом что было? Я… Я ничего не помню.

Её взгляд замирает. Она чуть склоняет голову. Усмехается. Тихо.

— Ты был… ласковый. Сначала немного путаный, но потом… ты вспомнил, как это было между нами.

— Что?..

— Ты сам меня целовал. Держал крепко. Сказал, что скучал. Что запутался. Что теперь не знаешь, что делать. А потом… ты не стал больше говорить. Только касания. И губы.

Он резко встаёт с кровати, почти спотыкаясь. Голова кружится, колени подкашиваются. Он хватает джинсы, ищет телефон. Он не верит. Не может поверить. Всё внутри кричит: «ложь, ложь, ложь», но тело подсказывает другое — сбитая постель, одежда вразнобой, жара, липкий пот, запах её парфюма на его коже.

— Я не мог… — выдавливает он. — Я люблю… Я… я не мог…

Сонбёль садится на кровати, обвивает руками колени и смотрит прямо ему в глаза.

— Но это случилось. Я тоже не хотела, чтобы было именно так, но… мы не машины. Ты звал её, а потом поцеловал меня. Я думала, ты борешься с собой. Но ты не остановился.

Чонгук молчит. Он стоит у окна, босыми ногами на полу, и чувствует, как медленно, как в кошмаре, его сердце проваливается сквозь рёбра. Это не похоже на правду. Но если бы всё было выдумкой… разве она бы смотрела так? Разве была бы настолько уверена?

Он чувствует себя куклой, которую кто-то положил в коробку без инструкции. И теперь он должен поверить на слово той, кто держит ключ.

— Сонбёль… — он говорит медленно, как будто каждое слово — шаг по минному полю. — Если я… правда сделал это… я…

Она перебивает:

— Ты не сделал ничего плохого. Ты просто… устал. Потерян. Тебе было страшно. И я рядом. Всегда рядом.

Она встаёт с кровати. Медленно. Тянется к нему. Пальцы едва касаются его руки.

— Я ничего не прошу. Не кричу. Просто помни — я не твой враг.

Голова взорвалась болью — виски сдавило так, что челюсти свело. Грудь жгло, дыхание рвалось судорожно, как у тонущего. Он всё так же стоял, полуголый, осматривая комнату взглядом, который метался от окна к полу, к кровати, к чертовой реальности, что дышала прямо в лицо.

— Чонгук… куда ты?..

Он молча сгреб джинсы с пола, натягивал их наспех, едва попадая ногами в штанину. Футболка — наизнанку, но плевать. Телефон. Где чёртов телефон? Вот он — на тумбочке.

Выключен.

Он включает его дрожащим пальцем, сердце стучит так, будто ему пора выскочить наружу. Почти час дня. Он же обещал. Он обещал, что приедет к ней на завтрак. Она ждала. А он…

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Ты просто уйдёшь? После всего?.. — голос Сонбёль становится громче, острее. — После этой ночи? Ты серьёзно?..

Он хватает рубашку, сминает её в руке. Уже почти у двери.

— Стой! Чонгук! А как же мы? Что, теперь будто ничего не было?

— Потому что, блядь, ничего и не было! — он срывается, поворачивается, глаза горят. — Я не помню, понимаешь?! Я не чувствовал, не хотел этого, я был в говнину пьяный, и если я что-то и сделал — то это была ошибка!

—  Ты прижимал меня, трахал, шептал, что скучал, говорил, что она ничего не значит! — она уже не играет. Кричит. Слёзы текут, или пот, или то, что она заранее припрятала — никто не отличит.

— Хватит, Сонбёль! — он шипит, будто ему по коже провели стеклом. — Это была ошибка. Я не хотел. Не мог… ошибка. Грязная, ужасная, как я сам сейчас.

Он вылетает за дверь, хлопок звучит как выстрел. В подъезде душно. Проклято душно. Он сбегает по ступеням, неровно, стиснув челюсти.

Телефон включился.

На экране — три уведомления. Пропущенные вызовы от неё. От Наён.

«Всё в порядке? Ты не приедешь?»

«Видимо завтрак отменяется»

«Напиши, когда проснешься, я волнуюсь»

Он чувствует, как внутри него что-то трескается, как стекло в мороз под тяжёлым шагом.

Он это сделал.

Он предал её.

Он изменил. Не душой, а телом. Или фактом. Фактом, что не проснулся в её постели. Что не может объяснить даже себе, что произошло. Он опустился на бордюр, не успев дойти до дороги, закрыл лицо руками, сжал пальцы до боли в костяшках.

— Я же такой же, как он… — прошептал сам себе. — Как тот ублюдок, что сломал её. Я обещал, что не буду. И стал им. Твою мать…

Тело слишком дрожит. Слишком много мыслей. Вызвал такси. На экране — «будет через 7 минут». Хочется закурить, просто сжечь горло до чёрта, чтобы не чувствовать, но карманы пусты. Ничего нет. Даже сил.

Он снова едет к Намджуну. Потому что только тот скажет ему, какой он теперь человек. И возможно — скажет, есть ли шанс не стать окончательно другим.

***

Квартира Намджуна встретила гулкой тишиной и запахом крепкого чая. Не кофе — тот раздражал нервы. Чай был нейтрален. Тепло и ничем не обязывающе. Как сам Намджун. Он открыл дверь в майке и серых спортивных штанах. Вид у него был сонный, но ровный, как у человека, который умеет переживать всё внутри, не выплёскивая ни капли.

Чонгук стоял на пороге, будто не знал, как дышать. Лицо бледное. Губы сжаты в тонкую линию. Веки будто тянули вниз, как после суток без сна.

— Заходи, — тихо сказал Намджун. Он сразу почувствовал: не просто хреново. А по-настоящему.

На кухне свет был жёлтым, тёплым, почти домашним. Они молча уселись за стол. Намджун налил чай, поставил перед Чонгуком, не спрашивая. И только потом, выдержав молчание, заговорил:

— Что случилось?

Чонгук провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он несколько раз открыл рот, но только на третий раз выдавил:

— Я… провёл ночь у Сонбёль.

Намджун не моргнул, он не знал, какой вопрос задать первее, но взгляд стал острым.

— Ты не был с Наён?  Ты… переспал с Сонбёль?

— Я не знаю. — голос сорвался. — Вот что страшно, хён. Я не знаю. Я проснулся голым. На её шее следы, мои вещи раскиданы. А в голове — пусто. Просто чёртов белый шум.

— Она сказала, что вы были вместе?

Чонгук кивнул, уставившись в чашку, как будто там мог найти ответ. Голос у него дрожал:

— Говорит, что я сам её целовал. Что сказал… что люблю. А я… я даже не помню, как добрался до её квартиры. Ничего. Но мне настолько тошно, что, если бы сейчас кто-то ударил, я бы не защищался. Пусть бы уже убили.

— Чонгук… — впервые голос Намджуна дрогнул. — Ты уверен, что она не врёт?

— Я не уверен вообще ни в чём. Только в одном. Что… если Наён узнает, она сломается. У неё уже был один такой. И я поклялся, что не стану как он. Но, чёрт возьми… я чувствую себя хуже.

Намджун откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Молчал. Долго. Его лицо — будто у часовщика, у которого сломалась самая важная пружина. А инструкции — нет.

— Ты хочешь ей всё рассказать?

— Хочу. — выдох. — Но не могу.

— Потому что боишься?

— Потому что я разрушу её мир. Потому что я её мечта, хён. Надёжный, тёплый, преданный. И я… обосрал всё. Даже если не касался Сонбёль. Даже если просто уснул у неё в квартире, как последнее говно. Я не был с Наён. Я оставил её ждать. Она писала мне. А я… Я даже не был в сознании.

Намджун кивнул, медленно.

— Значит, что мы делаем?

— Если что я был у тебя. Или у Чимина. Что мы все напились. Что я вырубился на диване.

Молчание. Затяжное.

— Ты хочешь, чтобы я лгал?

— Нет. Я хочу, чтобы ты помог сохранить её. Потому что если я сейчас скажу правду — её больше не будет.

Намджун смотрел в стол. Руки сцеплены. Чай остывает. Он, человек, который всегда знал, что правильно… сейчас впервые не знал.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Но если ты ещё раз окажешься на краю — ты не будешь это прятать. Обещай. Особенно про ребёнка.

Чонгук кивнул. Он чувствовал себя пустым. Но в этой пустоте — была щель. И из неё дуло. Что-то приближалось. Что-то, что нельзя было вечно скрывать. Но не сегодня.

Сегодня он просто хотел быть рядом с ней и пока не разрушить её мир.