часть 22. Ты же обещал, Чонгук (1/2)

***

Наён проснулась легко — без будильника, без раздражения, без лени. Утро было таким светлым, будто его нарисовали специально для неё. В окно стекала мягкая золотая полоска, щекоча подоконник, а в груди теплилось чувство чего-то родного, настоящего, обещанного.

Чонгук должен был приехать.

Она успела всё. И даже больше.

Маска на лице — чтобы кожа сияла.

Душ с ароматным гелем — чтобы пахнуть, как весна.

Фен — не просто высушить, а уложить.

Новые чашки на кухне, новая скатерть и ваза с нежными цветами. Искусственные, да. Но яркие, тёплые. Он ведь их заметит — скажет что-нибудь, обнимет, поцелует в висок.

Обычно он звонил. Писал.

«Что купить?»

«Что бы съела моя милая сегодня?»

Но сегодня — никакого «еду», ни «почти у дома». Никаких сердечек. «Может, хочет удивить?» — подумала она, играя с ложкой в чашке, от которой вдруг отдалился вкус.

Полчаса.

Час.

Телефон беззвучно лежал на столе, как бесполезная вещь. Как обещание, которому забыли придать значение. Наён не выдержала — сама позвонила, но сигналов не было.

Абонент недоступен.

Сообщения ушли, но остались серыми — молчаливыми, как будто даже сама система решила: «Не жди». Наён пыталась не думать. Включила музыку — и тут же выключила. Открыла окно, впустила воздух, тут же захлопнула раму. Разложила печенье на блюдце, но в нём не было уюта — только сухость, оно выглядело, как камешки. Она сделала вид, что завтракает, но не было ни голода, ни вкуса, ни его.

Когда телефон завибрировал, она вскочила, как под током. Сердце рванулось вперёд. В груди что-то треснуло от надежды — острой, наивной, отчаянной. Ну конечно же, это он. Вот-вот появится сообщение: «Скоро буду», может, даже то глупое фото бананов, которое заставит её смеяться.

Но экран показывал чужое: незнакомый номер.

И одно слово.

«Вложение.»

Пальцы вжались в корпус телефона, ногти впились в пластик, пока внутри медленно, почти незаметно, начинала сжиматься невидимая пружина. Что-то оборвалось — не резко, а ползуче, как нить, натянутая до скрипа.

Она нажала.

Изображение развернулось — и в один миг реальность треснула. С хрустом. Со звоном. Со всей беспощадной ясностью удара.

Он. Чонгук.

Он лежал, будто спал глубоко и спокойно. Тёплая кожа, знакомые татуировки, новая серьга в губе — всё, как она помнила. Будто и правда был дома. Будто и правда был в покое.

Но не один.

Рядом — другая. Не она. Рука на его талии, щека на плече, губы почти касаются виска. Он не шелохнулся. Как будто именно это — его тишина, его утро, его выбор. Наён застыла. Лёгкие забыли, как втягивать воздух. Тело — как двигаться. Всё внутри обмякло, будто сжалось до точки, и в ней замерло.

Сердце било неравномерно. Как старый мотор: то захлёбывалось, то снова запускалось с рывком. Она не слышала ничего — только этот глухой, отчаянный стук. Пальцы дрожали, когда она начала листать. Фото. Ещё одно. Ничего не менялось, только ракурс. Только фон. Только боль. Она даже не поняла, как встала с места.

А потом — текст. Сообщение, холодное, сухое, как пуля с глушителем:

«Надеюсь, ты не злишься, дорогуша, но мне надоело притворяться. Он всё равно всегда возвращается ко мне. Мы оба знаем, где его настоящее. Кстати, у нас будет ребёнок. Отпусти его.»

В горле стало пусто. Воздух застрял. Во рту появился вкус железа. Колени подогнулись, словно сама реальность приказала: «Сядь». Она опустилась прямо на кафель, не чувствуя ни холода, ни боли.

«Я не он. Я не предам.»

Эти слова были для неё как мантра, как молитва. Казалось, Чонгук — тот, кто вытащит из темноты. Кто не предаст, как Хисон. Кто будет другим. Но он оказался хуже. Он разбил — не ударом, не ложью, а мягко, точно, без единого прикосновения. Так, как умеют только те, кто знает, где ты самая хрупкая.

— Нет… — шепчет она, голос уже ломается. — Нет, нет, нет, Чонгук… ты же говорил… ты же… обещал…

Пальцы вжимают телефон так сильно, что экран трещит. Тишина. Экран гаснет, будто стыдится быть участником её краха. Истерика не приходит сразу. Сначала — хриплые вдохи. Беззвучные рыдания, будто горе только подползает. А потом — вспышка. Взрыв.

Крик. Ломота. Слёзы.

— Почему?! Почему ты так поступаешь со мной?! — она кричит, срывая голос, как будто сам воздух может вернуть его обратно.

Но он не вернётся.

Он обещал быть другим.

А стал таким же. Только больнее.

Она сидела на полу, прижав колени к груди, как будто могла спрятаться в них от реальности. Слёзы стекали без остановки, и даже собственное дыхание казалось чужим. Руки дрожали — от злости, от бессилия, от того, что сердце в груди ломалось не одним щелчком, а тысячами крошечных трещин, как фарфор под тугим канатом.

Почему?

Почему каждый раз всё заканчивается одинаково?

Почему каждый раз она — та, кого предают?

Она, в которую влюбляются красиво, а потом используют — молча. Ловко.

Сначала Хисон. Теперь — Чонгук.

Тот, кто клялся, что не будет, как другие.

Тот, кто обещал оберегать её раны, а не открывать новые.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Наён моргнула сквозь слёзы. Пульс в ушах загрохотал так, будто внутри расцвёл пожар. Она поднялась, будто на автопилоте. Открыла.

И увидела его.

Чонгук стоял на пороге. Помятый вид, будто не спал всю ночь, глаза блестящие — но не от счастья, а от страха. Он сделал шаг ближе.

— Почему ты плачешь, милая? — голос его был мягкий, с хрипотцой, будто виноватой.

Он потянулся к ней, но она резко оттолкнула его руки, как горячее железо.

— Что случилось? Кто тебя обидел? — он растерян, его глаза бегают по её лицу, пытаются считать боль, не понимая, откуда она — до тех пор, пока она не бросает в него этот крик:

— Ты! Это ты, Чонгук! — её голос срывается, как тормозной визг шин на мокром асфальте.

Наён поднимает телефон перед ним, трясущейся рукой включает экран и показывает ему фотографии.

Чонгук застыл, словно в него ударили током. Фото на экране обожгло глаза. Он видел себя. Сонбёль. Постель. Обнажённые тела. Засос на её шее. Его рука на её бедре. Их дыхание, застывшее в цифровом моменте.

— Ты такой же… — Наён задыхается. — Такой же, как и он. Те же слова. Та же ложь. Те же обещания.

Он не сразу находит слова. Шепчет:

— Наён, это… это ошибка. Я не… я не делал этого.

— А что ты делал?! — она вскидывает руки. — Что ты делал?!

— Я… я не помню. Клянусь тебе, я был пьян, я просто… проснулся и…

— Ты не помнишь?! — она смеётся горько, как плачущая ведьма. — Ты не помнишь, как трахал другую?! Не помнишь, как её обнимал, целовал?! А ребёнка тоже забыл?

Он будто глотает осколки.

— Блядь, я узнал, что она беременна совсем недавно! Я хотел сказать тебе, но не успел.

— А потом, чтобы было легче, ты переспал с ней?!

— Я не спал с ней! Я просто… проснулся там! Я не помню, как туда попал, не помню, как оказался в этой чёртовой постели, я был в хлам! Это она — она всё это подстроила, Наён. Я… я люблю только тебя. Только тебя.

— Хватит! — она кричит, прикрывая уши руками. — Я не могу это слушать, Чонгук. Это даже звучит глупо — «просто проснулся»… Слишком поздно. Мы поторопились. Я поторопилась. Думала, нашла что-то настоящее. А нашла… ту же ложь.

Он делает шаг, протягивает к ней руку. Взгляд умоляющий, будто мальчишка, потерявший мать на вокзале.

— Я не уеду. Слышишь?! Я не смогу без тебя. Я люблю тебя! Я клянусь, ничего не помню. Я был счастлив только с тобой. И я не отпущу тебя.

Наён смотрит на него — и в этот момент он ей словно чужой. Чужой мужчина, чужое тело, чужие глаза, в которых когда-то она искала дом. Теперь в них — только дым и разруха.

— Просто… уходи. — говорит она тихо.

И с каждым словом в её голосе трескается что-то внутри него.

— Не приходи больше.

И закрывает дверь.

Перед ним.

Перед собой.

Перед всем, что могло бы быть.

Наён оседает прямо у двери, по которой он бьётся руками, голосом, сердцем. Она не плакала красиво — она рыдала, захлёбываясь в воздухе, как человек, которого держат под водой. Руки прикрывали рот, чтобы не сорваться в крик, чтобы не позволить себе выдохнуть его имя — потому что если выдохнет, то впустит обратно. А назад — нельзя.

Она влюбилась.

Влюбилась в него по-настоящему.

Она любила в нём всё — его шрам на щеке, тяжёлый взгляд, дурную походку, безумные сообщения, его ладони, которые умели держать её так, будто она — единственное, что нужно было этому миру, чтобы перестать быть адом.

Он стал для неё глотком дождя, который окропил её внутреннюю пустыню.

Он — был светом.

И именно он — выключил его.

За дверью — голос. Его голос. Почти хриплый, отрывистый, разбитый.

— Наён… открой. Пожалуйста. Открой. Я не уйду…

Он стучал, сначала осторожно, потом сильнее, будто чем громче удар, тем больше шанс быть прощённым. Она зажала уши. Не слышать. Не чувствовать. Не позволять.

— Открой, любимая… Я всё ещё здесь. Я не лгал, когда говорил, что люблю. Наён, ты слышишь?! Пожалуйста.

Он кричал её имя, как будто от этого зависело его дыхание. А она — встала. Ноги ватные. Шаг — вглубь квартиры. Куда не доносится звук его мольбы. Где не слышно, как умирает то, во что она так безоглядно прыгнула. Она дошла до комнаты. Закрыла дверь. Села на кровать. Руки вцепились в покрывало, словно могли вырвать из ткани все воспоминания, все следы его, всё то, что пропиталось им за эти недели.

А за дверью…

Грохот.

Удары.

Крик.

— НАЁН!

И тут же — чужой голос, раздражённый, хриплый.

— Мужчина, вы что, с ума сошли? Я полицию вызову! Прекратите орать, вы весь дом на уши подняли!

Чонгук даже не обернулся. Он стоял, как зверь, пойманный в капкан. Его ладонь была в крови от сильного удара, костяшки разбиты — он бил ещё раз, и ещё, пока кожа не лопнула. И когда понял, что дверь не откроется — отступил.

Повернулся. Медленно. Тяжело. Плечи опущены, глаза мутные, как стекло, через которое давно никто не смотрит.

— Извините… — бросил он столпившимся соседям и, шатаясь, как после удара по голове, пошёл прочь.

Вся его жизнь — и эта любовь — исчезли с лестничной клетки, оставив после себя только тишину, запах крови и сердце, закрытое изнутри.

Он вышел из подъезда, словно шёл сквозь воду. Всё — мутное, тяжёлое, вязкое. Мир звучал глухо, как будто кто-то приглушил частоты, оставив только гул крови в висках. Ступени под ногами были, как зыбучий песок — не держали, не несли. Он не чувствовал тела, только холодный звон в ушах и бешеный пульс, будто сердце хотело выпрыгнуть наружу.

На улицу он вышел опустошённым. Как оболочка, из которой вырвали душу. Ламбо стояла, как верная собака, сверкая злыми фарами в тусклом дневном свете. Он открыл дверь, сел — руки дрожали, кожа на костяшках всё ещё кровоточила. Он смотрел вперёд, не моргая, пока дыхание не стало рваным. Потом завёл двигатель — резко, почти агрессивно, как будто это могла спасти его от того, что горело внутри.

И поехал.

Газ в пол.

Асфальт под колёсами исчезал, как кадры из плёнки.

Скорость вместо дыхания. Гул двигателя вместо мыслей.

Он мчался на окраину, где не было машин, не было людей, только длинная, прямая полоса дороги и пространство, в которое можно было кричать. Он гнал так, словно хотел обогнать боль. Обогнать себя самого. Обогнать её слова, её глаза, её голос.

Он давил сильнее, сильнее, пока стрелка спидометра не дрожала на грани дозволенного. Мир проносился мимо, как киноплёнка, перемотанная в бешеном темпе. Когда дальше ехать стало невозможно — он вдавил тормоз. Резко. Зверски.

Ламборгини зарычала и ушла в занос. Шины взвизгнули на асфальте, пыль поднялась клубами, тормоза скрежетнули как предсмертный крик. Машину развернуло, и она замерла посреди дороги, будто подавшись его горю.

Он вышел. Колени подломились — и он опустился на них прямо на пыльную землю. Сильно. Без попытки удержаться. И тогда — закричал.

Закричал так, будто из него вырывали сердце.

Крик рвался из горла, срывал голос, превращался в глухой хрип, в стоны, в неразборчивое мычание боли. Он держался за голову, будто мог сдержать мысли, которые рвали изнутри. Он не знал, как так быстро можно разрушить свою жизнь. Не знал, почему она стала его жизнью так быстро. Почему боль от её отказа сильнее любого удара, любого падения, любой аварии.

Он полюбил её.

До безумия.

До боли в костях.

***

Дверь открылась резко, со скрипом, как будто воздух сам испугался того, кто стоял за ней. Сонбёль — босиком, в лёгкой домашней майке, волосы небрежно собраны в пучок, на губах легкий блеск, взгляд… обнадёженно-мягкий. Она будто ждала его. Как будто молилась, чтобы он пришёл. Но то, что она увидела в его глазах — это был не Чонгук. Это был ураган. Взрыв. Уголь, тлеющий под пеплом.

— Какого хрена ты это сделала, а?! — он влетел в квартиру, толкнув дверь плечом так, что она ударилась о стену. — Ты чё, совсем ебанулась?! Зачем ты отправила фото Наён?!

Сонбёль отступила на шаг, бледная, как простыня.

— Я… я не понимаю, о чём ты…

— Не ври мне, блядь! — он ткнул пальцем в воздух, будто в её лицо. — Я видел. Видел, что это ты. Фотки. Сообщения. Подпись про ребёнка. Ты окончательно сбрендила?!

Она медленно опустилась на край дивана, как будто ноги не держали. Голос дрожал:

— Я… просто не знала, как по-другому. Ты не слушал. Не хотел говорить со мной.

— Так ты решила всё разрушить?! — он сжал кулаки, прошёлся по комнате. — Я не помню нихрена с той ночи! Не помню, ни как оказался у тебя! Ни как пришёл, ни как лёг в твою ёбаную кровать! Был ли хоть секс-то, а?!

Молчание.

— Отвечай, мать твою!

Она подняла глаза. Никакая. Тихая.

— Ты сказал, что скучаешь. Что хочешь быть не с ней. Ты сам ко мне потянулся, сам поцеловал. Ты хотел меня, Чонгук…