Часть 25. Конец сказки (1/2)
Несколько дней с момента задержания
Для Джинкс музыка никогда не была просто фоном, дешевыми обоями для сознания. Она была алхимией преображения - грубым, прекрасным механизмом, способным переплавить свинец реальности в электрическое, пульсирующее золото. В их гараже, насквозь пропахшем бензином, она выстраивала вокруг себя баррикады из оглушительных битов и разорванных гитарных струн. И это не был тот томный, убаюкивающий джаз, что лился когда-то из соседского проигрывателя, обволакивая весь дом ядовитым сиропом притворного благополучия. Нет - это был молот, разбивающий невыносимую тишину в клочья, не оставляя от нее ни пылинки.
Она ощущала каждый удар барабанов где-то глубоко в грудной клетке, в самом центре своего естества, будто это билось ее новое сердце - яростное, не знающее компромиссов и наконец-то свободное. В такт этому слаженному хаосу мир за ржавыми стенами гаража растворялся, и хотя бы на несколько песен она могла умчаться так далеко, что становилась другой - девушкой с чистой, незапятнанной кожей и легкой, почти невесомой душой, которая не помнила ни удушливого фиолетового дыма «Мерцания», ни медного вкуса крови на губах после уличных драк, ни той давящей, физически ощутимой тишины, что воцарилась и застыла во всем мире после ареста Вай.
Но порой, сквозь плотную завесу эфирного шума, прорывался призрак - обрывок глупой, бессмысленно-радостной мелодии, что когда-то звучала в их общей с Вай комнате, залитой вечерним солнцем. Та самая, под которую они, сбиваясь с ног и спотыкаясь о разбросанные вещи, танцевали, пока никто не видел, в то счастливое, наивное время, когда музыка еще была их тайным языком, их общим побегом от всего на свете.
Теперь же эти случайно воскрешенные мелодии были похожи на изощренный яд, завернутый в блестящую, манящую фольгу. Они не воскрешали счастье - они безжалостно указывали на бездонную пропасть, зияющую между «тогда» и «сейчас». Поэтому Джинкс без колебаний выбирала гром. Гром, который не обманывал, не сулил несбыточного. Гром, который не обещал счастья, но давал нечто куда более ценное и необходимое - слепую, животную силу не чувствовать себя окончательно разбитой, растоптанной, уничтоженной. Пока колонки, захлебываясь, вибрировали, вдалбливая в тонкие стены яростный, примитивный ритм, можно было хоть ненадолго представить, что Вай просто вышла на минутку, за сигаретами или запчастями, и вот-вот, с минуты на минуту, вернется, переступит порог. И все, абсолютно все, снова станет как прежде.
Джинкс резко выкрутила тумблер звука на потрепанном радио почти до упора, и комната наполнилась оглушительной симфонией искаженных гитар и разбитых барабанов. Раскачиваясь в такт этому хаотичному ритму, она оттолкнулась от одного заваленного стола, чтобы тут же переместиться к другому - царству всевозможных механизмов, невнятных чертежей и россыпи мелких, блестящих деталей.
Ловко обхватив губами рукоять отвертки, она натянула на глаза круглые очки с толстыми стеклами и погрузилась в процесс, сгорбившись над очередным своим творением. Не сказать, что именно сейчас она горела вдохновением, - нет, это было скорее механическое действие, но оно по крайней мере заставляло ее вспомнить о прежних увлечениях, о времени, когда мир казался палитрой возможностей, а не западней.
Яркие искры от паяльника вспышками озаряли крохотное помещение, выхватывая из полумрака бесконечные, буйные цветные рисунки на стенах - те самые, что Джинкс когда-то в порыве упрямого энтузиазма решила нанести, чтобы украсить их с Вай уголок, а та не возражала. Вай никогда не возражала. Что бы Джинкс ни предложила, какая бы безумная идея ни взбрела ей в голову, уже на следующий день Вай обязательно находила способ, как это можно реализовать, вдохнув в хаотичный полет фантазии сестры твердую почву реальности. Коллекционные плакаты с ее любимыми группами? Через день они уже красовались на всех до этого пустовавших поверхностях. До неприличия огромная и уродливая железная статуя, увешанная гирляндами проводов, - просто потому, что Джинкс так было удобнее их хранить? Через неделю Вай уже самостоятельно сваривала для нее каркас.
И сейчас, Джинкс ловила себя на десятках подобных идей, которыми отчаянно хотела поделиться с Вай, и не столько потому, что они были гениальны, а потому, что ей до боли не хватало того безмолвного языка любви, на котором говорила ее сестра, - этой готовности прыгнуть за ней в любую пропасть, этого безоговорочного, слепого доверия к каждому ее безумному замыслу. Без этого доверия мир будто вывернулся наизнанку, опустел, потерял свои краски и смысл.
Джинкс на секунду замерла, ее взгляд, остекленевший за толстыми линзами, зацепился за старые, нацарапанные на столешнице рожицы - те самые, что они вырезали с Вай от скуки, казалось, совсем недавно, в какой-то другой, параллельной жизни. Но тут же что-то острое и холодное болезненно кольнуло ее в грудь, заставив резко отвести взгляд и с еще большим яростным упорством погрузиться в бессмысленный, но спасительный ритуал пайки, растворяясь в оглушающем, милосердном ритме музыки, не оставлявшем места для мыслей.
Одна песня за другой сменялись, заставляя Джинкс утрачивать всякое ощущение времени и пространства, растворяясь в густом звуковом вакууме, где не существовало ни прошлого, ни будущего, лишь вечное, яростное настоящее. Но это забвение длилось ровно до того момента, как по ее спине, обнаженной у выреза майки, пробежал ледяной уличный сквозняк - тот, что с самого порога не предвещал ничего хорошего. Она задумчиво цокнула языком, сдвинула очки на запотевший лоб и легким движением выкрутила тумблер громкости, заглушив на полуслове завывания гитары.
– С каких пор у меня на двери написано «Добро пожаловать»? – бросила она, не утруждая себя поворотом головы.
– С тех самых, когда децибелы, доносящиеся из этого… – Маркус на мгновение запнулся, его взгляд скользнул по ржавым стенам и заваленным хламом углам, – помещения, превысили все мыслимые и немыслимые нормы.
– Мешаю кому-то? – Джинкс крутанулась на стуле, встретив его пронзительный взгляд. – Тут по соседству только вход в канализацию и бордель. На сточную крысу ты не смахиваешь, а значит…
– А значит, есть третий вариант, – отрезал Маркус, делая неспешный шаг вглубь помещения.
Одним движением он извлек из внутреннего кармана пиджака удостоверение и раскрыл его перед невозмутимым лицом Джинкс. Та чуть подалась вперед, пробежав взглядом по строкам, и, завершив беглое изучение, подняла на него абсолютно безразличный, скучающий взгляд.
– Ага, и?
– Что «и»? – в его голосе прозвучала легкая, но заметная нотка удивления, будто он ожидал иной реакции.
– Ну, ордер на обыск, арест или как там эта ваша хрень называется? – приподняв одну бровь ответила Джинкс. – Я жду.
Маркус с тихим хлопком закрыл свое удостоверение, и вновь упрятал его в карман. Он отвел взгляд от Джинкс, с преувеличенным интересом принявшись изучать окружающую обстановку.
– Поверь, – тихо произнес он, – если бы цель моего визита упиралась в сугубо правовые нормы, мы бы уже давно продолжили беседу в стенах, куда более подходящих для подобных дискуссий.
– Вот как, – с короткой, сухой усмешкой ответила Джинкс, вновь разворачиваясь к столу и делая вид, что собирается надеть очки. – Ты уж прости, сразу не раскусила. Не каждый день ко мне прокуроры в друзья набиваются.
– Не советую дерзить, – отрезал Маркус, слегка повернув голову в ее сторону. – Особенно в твоем положении.
– Надо же, – Джинкс на мгновение замерла, будто перед ее глазами промелькнула тень самого болезненного воспоминания, оставляя после себя горький привкус. – Только подумаешь, что никто в жизни больше не осмелится так с тобой разговаривать, как словно магнитом притягиваешь к себе еще одну точную копию. Из какой только дыры вы все выползаете…
– Понятия не имею, о чем ты, – сухо отрезал Маркус, проводя пальцем по запыленной поверхности одной из полок, оставляя на ней резкую, чистую полосу.
– Я и не планировала объяснять, – раздраженно бросила Джинкс, откидываясь на спинку стула. – Так, расскажешь поподробнее о моем «особенном положении»?
– Давай я для начала расскажу тебе одну историю, – с внезапной, подозрительной увлеченностью предложил Маркус.
Джинкс мгновенно закатила глаза, с трудом сдерживая порыв язвительного смеха.
– Не волнуйся, она короткая, – беззаботно махнув рукой, поспешил добавить Маркус. – Обещаю, тебе понравится.
На мгновение задумавшись, он наконец отвел свой пронзительный взгляд от хаотичного нагромождения безделушек и, оперевшись на нечто, скрытое под грязным тентом, почти созерцательно уставился в разукрашенную граффити стену.
– Жил-был на свете мужчина, чьим призванием было противостоять злу, – начал он с до смешного напыщенной таинственностью. – Не тому картонному, что пугает детей в сказках, а настоящему - коварному, ползучему, что просачивается в самые укромные щели города, отравляя все на своем пути. И был у него дар - умение изолировать эту заразу, заточая ее в каменные мешки, откуда нет возврата, – слабо жестикулируя, он подкреплял каждое свое слово.