Часть 24. Семейная идиллия (2/2)
– Как ты здесь? – с выдохом спросила она.
– Не жалуюсь, потому что уверена, что могло быть и хуже, – честно ответила Вай. – Еда смахивает на человеческую, стены в камере не покрывает черный грибок, и время от времени даже развлекаюсь как в старые добрые.
Джинкс прищурилась, склонив голову набок, и начала пристально изучать Вай, будто все эти недели разлуки готовилась к своему ответу.
– А я все сижу и думаю, то ли с возрастом нос такой кривой становится, то ли постарался кто-то…
Вай слегка закатила глаза, ощущая, как искренняя, почти забытая улыбка непроизвольно появляется на ее лице, размывая суровые линии, прочерченные тюремными буднями. Все происходящее вокруг - шум, чужие голоса, давящие стены - мгновенно становилось каким-то чужим и неважным, будто они как раньше сидели с Джинкс в их полуразрушенном гараже, и единственной ее заботой было то, какую бы шутку поязвительнее отпустить в ответ.
– Даже не пытайся, тебе никогда не победить меня в этой битве, – слегка приподняв одну бровь, ответила Вай, и в ее голосе вновь зазвучали нотки давнего домашнего соперничества.
– К твоему сведению, – откинувшись на спинку стула и с гордостью скрестив руки на груди, провозгласила Джинкс, – у меня была куча времени накидать новых вариантов, а вот твои не обновлялись со времен шуток про мою челку.
– Так выкладывай, – оживленно произнесла Вай, всем нутром готовясь к привычной словесной перепалке, этой странной форме их сестринской близости, где каждое колкое замечание было замаскированной заботой, а насмешка - кодом для понимания, доступным лишь им двоим.
– Ага, сразу после того, как увижу в тебе достойного противника, который хотя бы может сделать так… – Джинкс демонстративно раскинула обе руки в стороны, а затем завела их за спину и скрестила в замок, с вызывающей усмешкой кивая в сторону скованных запястий Вай.
Вай тихо рассмеялась, слегка мотнув головой.
– Я скучала по тебе, Джинкс, – тепло, без тени иронии, произнесла она.
– Не заставляй меня при всей этой идиотской толпе отвечать тебе взаимностью, – фирменно отрезала Джинкс, но легкая краска, выступившая на ее щеках, и неуловимое смягчение вокруг глаз выдавали смущение и растроганность. – Лучше… прибережем это до момента, когда снова останемся вдвоем, как раньше, чтобы приготовить очередную абсолютно несъедобную хрень, или…
– Испытать на мне какое-нибудь из твоих новых изобретений? – саркастично перебила ее Вай.
– Да, было бы неплохо, конечно, – хмыкнула Джинкс, но ее взгляд внезапно ускользнул куда-то за спину Вай, теряя былую беззаботность. – Вот только, наш гараж недавно обчистили…
– Знаю, – тихо выдохнула Вай. – Много вынесли?
– Даже ржавого гвоздя не оставили, ублюдки! – внезапно выпалила Джинкс, и ее руки снова задвигались в экспрессивном жесте. – Ну и пусть подавятся, там все равно ничего не работало! – ее взгляд на мгновение стал нарочито обнадеживающим, словно она пыталась убедить в этом прежде всего себя. – А твой байк мы найдем, сцепление поменяем, и будет как новенький, – с безоглядной детской уверенностью выдала она. – Только если обещаешь, что после всего этого мы свалим куда-нибудь подальше хотя бы на пару дней.
В первую секунду Вай почувствовала, как что-то теплое и хрупкое распирает ей грудь изнутри, готовясь вылиться в такие крепкие объятия, словно они не виделись полжизни. Ведь мало того, что Джинкс продолжала верить в ее невиновность, так она уже строила планы, рисовала картины будущего, услышать которые Вай отчаянно хотела сейчас, когда последние капли веры были на исходе. Вот только во всем этом был один диссонирующий аккорд, одно «но», осознание которого заставило Вай на мгновение задержать дыхание, будто ее окунули в ледяную воду.
– Сцепление… – хрипло, словно ее горло пересохло до предела, проскрипела она. – Откуда ты знаешь, что проблема в сцеплении? Ты же никогда не интересовалась этим.
– Ты годами перебираешь свою рухлядь в любую свободную секунду, – нарочито беззаботно, с легкой нотой раздражения, ответила Джинкс, ее взгляд снова попытался ускользнуть, найти пристанище где угодно, только не в глазах сестры. – Мне уже снится, как я сутки напролет пытаюсь снова завести его, – она притворно усмехнулась, стараясь разрядить нарастающее напряжение, и легонько хлопнула Вай по плечу, будто отмахиваясь от несущественной мелочи. – Так что не удивляйся, если прямо из зала суда я встречу тебя за рулем.
Вай стиснула зубы до боли, а ее взгляд забегал по поверхности стола, лихорадочно выискивая в памяти обрывки последних месяцев на свободе, пытаясь собрать их воедино.
– Джинкс, я не говорила тебе о том, что он не заводится, и точно помню это, – продолжила она с леденящей душу твердостью, хотя внутри все еще отчаянно цеплялась за надежду, что ошибается.
– Не то, чтобы об этом сложно догадаться, когда на нем второй месяц лежал трехметровый слой пыли, – с такой же натянутой, неестественной улыбкой парировала Джинкс, но эта уловка лишь сильнее затягивала петлю на ее шее.
Вай на глазах начала бледнеть, она жадно хватала легкими воздух, будто в душной камере внезапно закончился кислород.
– Вай, ты в порядке? – обеспокоенно, с дрожью в голосе, произнесла Джинкс, а ее рука снова потянулась к сестре, желая отогнать нарастающую панику.
– Время! – раздался громогласный рык надзирателя, заставивший Джинкс резко отдернуть руку.
В одно мгновение к Вай с двух сторон придвинулись тени конвоя, их цепкие руки грубо впились в ее плечи, поднимая со стула. Но Вай не видела и не слышала их. Через силу, преодолевая накатившую тошноту и головокружение, она подняла свой остекленевший, полный ужаса взгляд на Джинкс, пытаясь прочесть в ее глазах хоть что-то - опровержение, объяснение, хоть крупицу правды. И к собственному холодному ужасу, получила то, что искала.
Джинкс не проронила ни слова, молча, с каменным лицом, наблюдая, как Вай, беспомощную и разбитую, волокут к выходу. И в ее широко раскрытых, вдруг посерьезневших глазах, наконец-то читалась та самая правда, которую она так и не осмелилась произнести вслух. Все пазлы, все те обрывки, и нестыковки, что она отчаянно отталкивала, теперь сходились в единую, чудовищную картину. Странное поведение Джинкс, ее отчаянные, почти истеричные попытки уговорить ее сбежать - это была не забота. Это была агония вины, последняя, жалкая попытка загладить непоправимое. Шины на месте преступления, оставленные ее мотоциклом. И спешная, тотальная зачистка гаража от улик. Все эти недели молчания Джинкс знала. Знала, где она. И не приходила не потому, что не могла, а потому, что не решалась посмотреть в глаза той, чью жизнь исковеркала.
«Это она. Это она. Это она. Это сделала она», – слова бились в висках мертвым, однообразным ритмом, как заевшая пластинка, выцарапывающая одну и ту же борозду на измученном сознании, пока Вай еще могла смотреть в глаза сестре, с полным пониманием, что она не знает, кто это.
Это был уже не вопрос «почему» или «как». Это был вопрос «что». Что это за существо, годами носившее кожу ее сестры? Что это за тень, что делила с ней детство, смеялась над одними шутками, пряталась от одних страхов? Это было похоже на то, как смотришь на знакомую, выцветшую картину и вдруг с невыносимой ясностью видишь, что мазки - не краска, а запекшаяся кровь. Что улыбка на портрете - не улыбка, а оскал. Все те же линии, те же цвета, но смысл их извращен, вывернут наизнанку. Все то же, но все - другое. Искажено. Отравлено в самом корне.
Все это время она жила с сестрой, которую считала своей. Дышала с ней одним воздухом. А оказалось, что их общие воспоминания пропитаны не светом родства, а испарениями какого-то другого, чужого бытия. Она спала в одной комнате с монстром и думала, что это любовь. Она принимала ее защиту и не чувствовала вкуса лжи, потому что Джинкс подавала ее в той же упаковке, что и настоящую заботу.
Что теперь делать с этим грузом? Со всеми этими воспоминаниями, что еще вчера были драгоценными камнями, а сегодня превратились в пестрый, но абсолютно бессмысленный хлам, в цветные стеклышки, вставленные в оправу из систематической, ежедневной лжи.
Вай ощущала, как внутри нее все перестраивается - не эмоции, с ними все было предельно ясно: там царила ледяная, беззвучная пустота. Менялась сама ткань их общей истории. Прошлое. Оно не просто было испорчено. Оно было другим, фальшивым с самого начала. Она думала, что шла по одной дороге, а оказывается, все время брела по другой, в полной, непроглядной тьме, а та, что вела ее за руку, знала об этом и молчала.
И самое чудовищное заключалось в оглушающей обыденности происходящего. Не было никаких вспышек света, никаких тревожных звоночков, никакой драматической музыки. Только скрип потрескавшихся тюремных половиц под тяжелыми шагами конвоя. Только Джинкс, которая, должно быть, все еще сидит по ту сторону двери. Только Вай, которая понимала, что ее мир уже рухнул, а новый - этот, чудовищный и незнакомый - даже не потрудился как следует появиться. Он просто всегда тут был, притворяясь прежним, и теперь лишь сбросил маску.
Она вспоминала секунды их прошедшей встречи, этот миг, когда Джинкс коснулась ее сжатых кулаков, и думала: если бы она тогда сама протянула руку и прикоснулась к сестре... чью кожу она ощутила бы? Кто ответил бы на это прикосновение? И чьи пальцы сжались бы в ответ? От этой мысли становилось так страшно, так физически тошнотворно, что хотелось вырвать эту новую правду из себя вместе с памятью, с корнем, с болью. Но было поздно. Яд осознания уже проник в кровь, разъедая все на своем пути. И никуда от этого было не деться.