Часть 18. Проклятое наследство (2/2)
Кассандра виновато скользнула взглядом по накрытому столу, перебирая в пальцах кружевную салфетку.
– Ну, конечно, знала, дорогая.
– И даже не потрудилась мне рассказать, зная, за какое дело я взялась?! – уже с нарастающим возмущением переспросила Кейтлин, бегая взглядом от отца к матери.
– Я посчитала, что эта история не имеет никакого значения и может лишь еще больше запутать тебя… – тихо ответила Кассандра, все же встречаясь с дочерью взглядом. – Все это произошло много лет назад и закончилось настолько быстро, что нас даже знакомыми-то не назвать. Мы с твоим отцом давным-давно не были в курсе его дел, и кому он мог перейти дорогу. За исключением, конечно, твоей… Вайолет, невиновность которой еще до сих пор не доказана.
– А виновность? – Кейтлин чуть сильнее сжала кулаки, лежавшие на столе. – Виновность доказана? Маркус настолько успел промыть тебе мозги, что от меня больше ничего и не требуется?
Кассандра, чувствуя, в какую опасную бездну неотвратимо скатывается диалог, отвела взгляд от Кейтлин и с преувеличенным усердием принялась разрезать уже остывшие овощи в своей тарелке.
– Я предпочту сохранять нейтралитет до тех пор, пока ситуация не прояснится на правовом поле, – спокойно ответила она, стараясь сгладить острые углы.
– Собираешься его сохранять даже при условии, что у тебя под носом почти до смерти избивают заключенных в камерах? – будто вовсе не собираясь сбавлять обороты, продолжила Кейтлин.
– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – Кассандра слегка поджала губы, сильнее сжимая нож в пальцах. – И даже если это правда, то это категория тех проблем, которые касаются начальника тюрьмы, а не судьи.
Кейтлин выдавила резкий, истеричный смешок, скрестив руки на груди в защитной позе.
– А нас вообще никакие проблемы не касаются, будто их и вовсе нет! – ее голос звенел от накопленной горечи. – Помните, это же наше семейное кредо? Наш девиз, наш щит. Эта ложь, уже давно ставшая патологией. Потому что проблемы есть, и в нашей семье их не решают. Их консервируют. Замораживают деньгами, запирают в тишине дорогих кабинетов, топят в выдержанном вине, – Кейтлин резко кивнула в сторону матери. – Не лечат рану, а просто прикрывают ее кружевной салфеткой с фамильным вензелем и делают вид, будто ее не существует. А я... я внутри этого всего гнию заживо. И этот гнилой, шаткий фундамент - единственное наследство, которое мне досталось по-настоящему.
Она резко повернула голову, отводя взгляд куда-то в сторону одного из многочисленных стеллажей с безупречной посудой.
– И знаете, что самое ужасное? – уже чуть тише, сквозь ком в горле, продолжила Кейтлин. – Теперь я повторяю ваш сценарий. Выстраиваю тот же идеальный, проклятый, фальшивый фасад вокруг себя, потому что не знаю, как можно иначе. Не знаю, как быть... нормальной. Ведь меня не научили строить - меня научили лишь скрывать трещины под позолотой. Создавать красивые, ядовитые миры, где все блестит снаружи и пусто внутри. Это моя кровь. И я не могу отказаться от этого, как не могу отказаться от собственной кожи.
Тяжелая, густая до звона в ушах тишина повисла в столовой, не нарушаемая даже дыханием, будто все присутствующие разом потеряли дар речи.
– Если бы все действительно было так, как ты говоришь… – тихо, почти с надломом нарушил молчание Тобиас. – Если бы мы действительно закрывали глаза на все проблемы и невзгоды, которые могли обрушиться на нашу семью за все те годы, что ты оставалась в детском неведении… То никто из нас, Кейтлин, возможно, уже не сидел бы за этим столом. Но тем не менее мы здесь. И тебе действительно стоит хоть раз в жизни остудить пыл первой и хотя бы попытаться услышать мать.
Кейтлин чуть сильнее пригнулась к столу, будто сокращая не только физическую, но и эмоциональную дистанцию, что годами росла между ними.
– Если бы вы хоть раз сами попытались услышать меня, – срывающимся от нахлынувших чувств голосом ответила она, тыча пальцем по поверхности стола, – увидеть во мне хоть кого-то, кроме непробиваемой, идеальной дочери судьи. Узнать, что со мной происходит и что я на самом деле чувствую, то, возможно, у меня появилось бы желание ответить вам взаимностью!
– Все, что мы делали в этой жизни, было исключительно для тебя, Кейтлин, – надрывисто, но с попыткой сохранить достоинство вступила в диалог Кассандра. – И мне искренне жаль, что этого оказалось недостаточно. Но ты представить себе не можешь, насколько это больно - видеть, в каком состоянии находится твоя единственная дочь, самостоятельно выстроившая вокруг себя стену, которую с каждым днем становится все тяжелее пробить, учитывая, что нас к ней даже не подпускают.
Кейтлин стиснула зубы, пытаясь остановить предательскую влагу, подступающую к глазам. Горло сжалось от кома, который она тщетно пыталась проглотить.
– Возможно… – шепотом процедила она. – Стена настолько неприступна только потому, что я боюсь. Боюсь, что если когда-нибудь она разрушится, то вы уже не узнаете меня.
– Это абсолютно невозможно, – Тобиас впервые за весь вечер взглянул на Кейтлин своим привычным, теплым, отцовским взглядом. – Ты можешь проигрывать хоть тысячу раз. Можешь падать, можешь сомневаться, можешь исцарапать в кровь колени о камни своих ошибок. Но для нас ты всегда останешься той самой маленькой девочкой, чью руку мы держали, делая первые шаги, – он на секунду остановился, словно сдерживая весь порыв, что пытался вырваться из самой глубины его души. – Мы будем рядом при любых твоих падениях, чтобы помочь подняться, и при любых взлетах, чтобы радоваться вместе с тобой. И нет такой силы в мире, которая заставила бы нас увидеть в тебе что-то ужасное или недостойное. Для наших глаз ты всегда будешь нашим чудом. В наших сердцах, где живет самая главная правда, твой трон незыблем.
Плечи Кейтлин практически в одно мгновение расслабились, как и сжатые на столе кулаки. Она слегка опустила голову, выдыхая остатки последних накопившихся обид.
– Я… не буду обещать, – едва слышно ответила она. – Но по крайней мере хотя бы постараюсь вновь открыться вам сразу после того, как сама разберусь во всем, что происходит у меня в жизни.
Кассандра мягко оживилась, позволяя себе легкую, сдержанную улыбку, и внимательно осмотрела Кейтлин, будто впервые за вечер действительно увидев ее.
– В таком случае первым делом я буду ждать от тебя рассказ о том, почему на тебе сегодня та самая подвеска с красным камнем, которую ты всегда надеваешь лишь по особым случаям, – она почти незаметно подмигнула Кейтлин, встречаясь с ней взглядом, – обычно связанным с чем-то очень личным.
Тобиас игриво поднял одну бровь, поворачиваясь к жене.
– «Особым случаям»? – с забавным удивлением переспросил он. – Я чего-то не знаю?
Кассандра окинула мужа притворно-строгим взглядом, после чего тихо рассмеялась.
– Да, ты чего-то не знаешь. Но не обо всем же в этом мире тебя необходимо просвещать?
Тобиас поправил галстук, делая вид, будто безумно оскорблен тем, что от него что-то скрывают в собственной семье, но быстро вышел из образа, который ему совершенно не шел. И наконец, почувствовав, что все хотя бы на этот вечер встало на свои места, принялся с особым наслаждением доедать ужин, не забывая после каждой съеденной вилки шутливо восхвалять кулинарные способности Кассандры.
Кейтлин даже не заметила, как наблюдает за всей этой внезапно ожившей семейной идиллией с легкой, почти забытой искренней улыбкой - той, которую так долго не позволяла себе в этих стенах. И она бы отдала все, чтобы этот хрупкий миг длился вечно, не омраченный тенью сомнений или прошлых обид. Но что-то настойчиво шевелилось на дне ее сознания, холодное и беспокойное.
История родителей о Силко казалась слишком отполированной, искусственно безупречной, будто сошедшей со страниц официального пресс-релиза, а не из памяти. Будь все сказанное ими чистой правдой, вряд ли их реакция на раскрытие этой незначительной, давно похороненной тайны была бы столь напряженной и оборонительной.
Однако сейчас, в этот миг хрупкого перемирия за общим столом, когда в воздухе впервые за годы пахло не формальностью, а чем-то настоящим, Кейтлин предпочла списать свои подозрения на профессиональную деформацию - эту вечную спутницу, заставлявшую ее видеть подвох в каждом слове, намек в каждом взгляде.
Возможно, она просто разучилась верить. Возможно, устала от постоянной борьбы. И потому, сегодня она просто позволила себе быть - всего лишь дочерью, в лучах теплого света, за столом, где когда-то училась есть вилкой и ножом, а теперь училась заново дышать без тяжести на плечах. Ненадолго. Пока часы над камином отсчитывали тихие, драгоценные секунды этого перемирия.