Глава 20. (2/2)

—Странный ты сегодня. Почему не в моем клубе, а в этом «Рейве»? — голос Директора стал вдруг осторожным, хищным. Чутье опытного волка чуяло неладное.

— Я… у мамы был рядом. Он тут ближайший… Если вам неудобно… — Картавый чуть не расплакался от напряжения.

Пауза затянулась. Слышно было лишь частое дыхание связанного парня и шум дождя за стеклом.

—Ладно, — неожиданно легко согласился Директор. — Приеду через час, кисонька. Только, смотри, не расстраивай меня. Целую.

Трубка отключилась. Денисыч и Артем перевели на друг друга взгляд, полный такого немого отвращения и недоумения, что слова были излишни. Их взгляды кричали: «Какой же он больной и извращенный ублюдок?»

/////

Через час они сидели в полумраке клуба «Рейв». Картавый, бледный как смерть, застыл за столиком. Артем с Денисычем устроились неподалеку, в тени колонны, откуда был виден и вход, и их «приманка». Полиция была вызвана. Оставалось ждать десять минут. Эти десять минут растянулись в вечность. Каждая секунда падала на сердце гирькой. Артем ловил себя на том, что бессознательно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Денисыч неотрывно следил за дверью.

И вот он появился. Все тот же безупречный, в дорогом пиджаке, с золотой серьгой, блеснувшей в неоновом свете. Он легко подошел к столику, улыбнулся сладкой, ядовитой улыбкой и опустился в кресло напротив Картавого.

— Ну, что случилось, котик? — его голос был ласковым.

Артем почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Денисыч напрягся.

Картавый замер. Мысль отказывалась работать. Паника сжимала горло.

—Я… хотел сказать вам… — он пробормотал что-то невнятное.

Директор терпеливо ждал, играя запястьем.

— Вообще… вы… мне… — Картавый вдруг густо покраснел и закрыл лицо руками, будто подросток, признающийся в первой любви. — Вы нравитесь мне. Очень нравитесь.

Эффект был ошеломляющим. Маска с лица Директора спала мгновенно. Ласковость испарилась, уступив место бездонной холодности. Его глаза стали плоскими и мертвыми, как у змеи.

—Что за хрень ты несешь? — его голос стал тихим и опасным. — Не смеши меня. Говори дело.

— Нет… Директор… я правда… — Картавый отчаянно отвел взгляд, не в силах выдержать этот взгляд.

Директор медленно поднялся. Его движения были плавными и полными скрытой силы.

—Ты издеваешься надо мной? Если это не шутка, знаешь, что мне придется сделать? Ты мой лучший работник. И единственный выход для меня — убить тебя и скормить твое мясо собакам, чтобы не оставлять следов. Ты, конченая тварь, вызвал меня ради этой хуйни?

Он резко развернулся, чтобы уйти. Это был провал. Но Картавый, движимый страхом перед Денисычем, отчаянно вскочил и схватил Директора за руку.

— Ну… ну почему?! — закричал он, истерика прорывалась наружу. — Почему вы такая ебаная мразь! ПОЧЕМУ?!

И он, не помня себя, с размаху влепил Директору пощечину. Звук хлопка был сухим и громким.

Тот замер, медленно повернув голову. Он прикоснулся пальцами к покрасневшей щеке, и в его глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь ярости.

—Да ты поехал! — он развернулся и со всей силы ударил Картавого кулаком в плечо, отбрасывая его на пол. — Как ты смеешь меня трогать? Чтобы я тебя больше не видел!

Он отряхнул пиджак, с отвращением пнул ногой лежащего Картавого и уверенно зашагал к выходу.

— Сука, он уходит! — прошипел Артем, вскакивая.

Инстинкт и ярость Денисыча взяли верх над расчетом. Он рванулся за Директором, как бульдог, почуявший добычу. Артем, не раздумывая, бросился следом.

/////

Ливень обрушился на них с небес, как будто хотел смыть всю грязь этого вечера. Холодные струи моментально промочили их насквозь. Директор услышал за спиной тяжелые шаги, остановился и медленно, с театральной плавностью обернулся. На его лице расплылась широкая, безумная улыбка.

— Ух ты! Вот так встреча! — он рассмеялся, и его смех был страшнее любого крика. — А я-то думаю, что этот дурачок за хуйню такую несет! Значит, это была не правда. Я почти обрадован.

Он провел длинными, ухоженными пальцами по мокрой щеке, смахивая капли дождя, смешанные с позором от пощечины.

Артем и Денисыч встали плечом к плечу, вода стекала с их лиц ручьями. Они смотрели на него, как два волка на хитрого и опасного зверя.

— Артемка! — сладко протянул Директор, его глаза уперлись в Артема. — Ты как? По родителям не скучаешь? Или уже соскучился?

Эти слова вонзились в Артема с особой силой. Все внутри него взорвалось черной, слепой ненавистью. Он рванулся вперед, но железная рука Денисыча легла ему на грудь, удерживая на месте.

— Получается, это конец? — Директор снова засмеялся, разводя руками. Его пиджак тяжело обвис. — Полицию вызвали, да? Как все тупо закончилось. Я не думал, что мой солдат предаст меня. Жаль.

Денисыч сделал шаг вперед, оттесняя Артема за свою спину. Его лицо было искажено отеческой, страшной серьезностью.

—Извинись, — сказал Денисыч, и его голос пророкотал громче раскатов грома. — Извинись перед ним. За все. За родителей. За Виктора. За все. Извинись.

Директор закатился неестественным, истерическим хохотом. Он смеялся так, что его трясло, смеялся над их наивностью, над их попыткой восстановить справедливость. И в этом смехе, отвлекая внимание, его рука с идеальной точностью и скоростью скользнула во внутренний карман пиджака.

Денисыч, смотря ему в глаза, не успел среагировать.

Но успел Артем.

Он не думал. Тело сработало само. Рывок — и он оказался перед Денисычем, пытаясь заслонить его собой, как когда-то Виктор заслонил его.

— Хорошо! — прокричал Директор, и его смех оборвался. Лицо стало абсолютно пустым. — Извини меня, мой маленький зайчик! Наверное, тебе было так плохо! А мне… а мне было ОЧЕНЬ хорошо!

Он посмотрел прямо на Артема, взгляд его прожигал насквозь, а потом мгновенно перевел на Денисыча. Палец нажал на курок.

Грохот выстрела был оглушительным. Он смешался с шумом ливня, но был в тысячу раз громче. Вспышка осветила на мгновение брызги воды, искаженное лицо Директора и широко раскрытые глаза Денисыча.

Артем не понял ничего. Прошла секунда. Две. Он видел, как Денисыч, не издав ни звука, медленно, словно подкошенный великан, оседает на мокрый асфальт. Из виска сочилась алая струйка, которую дождь тут же пытался смыть, размазывая по лицу багровое пятно.

В этот момент с визгом шин подъехали полицейские машины. Сирены, крики, люди в форме, которые скрутили Директора. Но для Артема мир сузился до маленького островка посреди потопа, где на земле лежал его Денисыч.

Он рухнул на колени рядом с ним. Вода тут же залила его джинсы ледяной влагой. Он тряс его за плечо.

—… Денисыч? — его собственный голос показался ему чужим, тонким, как у потерявшегося ребенка.

Но тот не дышал. Пуля прошла навылет, унеся с собой все: его грубоватую заботу, его верность, его силу. Последние его вдохи были за него, Артема. Последние мысли — о нем.

И тогда Артему показалось, что он слышит его голос, тихий, как шелест листьев, сквозь шум дождя и отдаляющиеся сирены: «Всё. Мои дела закончены. Теперь ты будешь один. Будешь идти сам. Станешь сильным. Настоящим. Прощай, сынок. Справишься…»

Артем закрыл лицо руками, но слез не было. Была только пустота, огромная и черная. И тишина, которую уже ничто не могло нарушить.

////

Семь дней. Неделя, которая отделяла ад от подобия нормальности. Ад — это окровавленный асфальт, оглушительный выстрел и пустота в глазах самого родного человека. Нормальность — это тишина.

Директор сломался с поразительной легкостью. В стерильном кабинете следователя он давал показания с сладострастной подробностью, смакуя каждую деталь своего предательства и жестокости, словно это были не преступления, а главы гениального романа. Его признаний хватило, чтобы замкнуть круг: Картавый, Тихий — все получили свои сроки. Галину Фёдоровну, ту самую уборщицу, Картавый в последний момент выгородил, взяв весь обман на себя. Может быть, в его огрубевшей душе оставалась щель для чего-то человеческого.

Бизнес «Сибирский кедр» был оправдан. В новостях крутили сюжеты о «злодейской провокации» и «торжестве справедливости». Общественность с наслаждением топтала поверженного кумира, имя Директора стало синонимом самого омерзительного зла.

Артем похоронил Денисыча тихо, без пафоса. Он не плакал. Слезы казались ему слишком дешевой платой за жизнь этого человека. Вместо этого он стоял у свежей могилы с прямой спиной, глотая ком в горле и давая себе клятву. Клятву быть достойным. Быть сильным. Таким, каким был он — его ”отец”, его щит и его самый суровый учитель. Он прощался не с охранником, а с семьей.

Особняк, этот огромный, холодный памятник его прошлой жизни, был продан. Стены, которые помнили и родительский смех, и ужас нападения, и пьяное отчаяние после ухода Виктора, стали для него невыносимы. Слишком много призраков. Слишком много боли.

Он уволил всю охрану, распустил старый аппарат. Это был жест человека, решившего стоять на своих ногах. Он купил небольшой, но уютный домик на окраине города. Не для показухи, а для себя. С маленьким двориком, где буйствовали простые, пахнущие медом и пыльцой цветы. Артем разбирал коробки, раскладывая по полкам не безделушки, а документы, папки с отчетами — артефакты своей новой, самостоятельной жизни.

Он не замкнулся. Боль больше не пожирала его изнутри. Она превратилась в тихую, постоянную ноту на фоне всего существования. Он научился ценить тишину этих серых дней. Ценить сам факт того, что он дышит, что солнце встает, что завтра наступит. Это была не радость, а спокойная, горькая ясность.

/////

У Виктора:

— Кай! Добрый день, как ты? — жизнерадостный голос Марка в трубке.

—Всё нормально, — его собственный голос показался ему сиплым. — Заказ?

— Да, сегодня вечером, в семь. Клиент уже всё оформил, адрес и номер комнаты кину в смс. Держись, звезда, этот — щедрый. — Связь прервалась.

Виктор опустил телефон и уставился в стену. «Вдруг опять убегу?» — эта мысль сверлила мозг.

Вечер. Семь часов. Он стоял перед тяжелой дверью номера в дорогом отеле, отполированной до зеркального блеска. Его ноги были ватными, а внутри все сжалось. Он посмотрел на свое отражение в лакированной поверхности: идеальная стрижка, подчеркивающая линию скул, дорогая, обтягивающая рубашка, безупречная улыбка, которую он тренировал перед зеркалом. Он выглядел как конфетка. И чувствовал себя проституткой.

Дверной звонок громко прозвучал в роскошной тишине коридора. Виктор успел заметить, как его палец на кнопке слегка дрогнул. Еще бы, он был здесь по вызову, как актер на незнакомой сцене, не зная ни роли, ни режиссера.

Дверь открылась мгновенно, будто за ней только и ждали. Темный проем поглотил свет из коридора.

— Здра… — начал было Виктор стандартное приветствие, но его руку резко, почти грубо схватили.

Его втянули внутрь с такой силой, что он едва удержался на ногах. За спиной глухо щелкнул замок, и мир погрузился в абсолютную, давящую темноту. Воздух уперся в лицо густой, неподвижной массой, пропахшей кондиционером и дорогими духами.

— Эй…Уж не пугайте так, — его голос прозвучал слабо и неуверенно в этой черной пустоте. Он инстинктивно выставил руки вперед, пытаясь нащупать стену, мебель, что угодно. Нога зацепилась за невидимый порог, и он едва не рухнул. Сердце заколотилось. «Выключатель, где блять выключатель?»

Его пальцы наткнулись на шероховатую поверхность стены и скользнули по пластиковой панели. Щелчок.

Свет вспыхнул ослепительно, заставив его зажмуриться. Когда зрение адаптировалось, он увидел огромный номер-люкс. Широкий диван с каракулевым покрывалом, глянцевый журнальный столик, огромный телевизор-панель во всю стену. Все кричало о деньгах, безвкусных и чужих. И в центре этой бездушной роскоши стоял он.

Артем.

Словно ледяной водой окатило. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и упал на пол с глухим, финальным стуком. Звук вернул Виктора к реальности, от которой его разум яростно отказывался. Он вытаращил глаза, потом резко протер их костяшками пальцев, пытаясь стереть наваждение. Галлюцинация. Должно быть галлюцинация от усталости, от постоянного нервного напряжения.

Но нет. Это Артем. Он стоял, не двигаясь, в трех шагах. Виктор отшатнулся, спиной наткнувшись на холодную стену, и будто прилип к ней. Он не мог издать ни звука. Воздух не входил в легкие. Горло сжал спазм.

— Ты… вроде… еще выше стал, — голос Артема прозвучал приглушенно, пробиваясь сквозь ком в горле. В нем была такая знакомая, такая убийственная нота грусти и тоски, от которой по коже Виктора пробежали мурашки. Он сжал веки, не в силах выдержать этот взгляд. Смотреть было все равно что касаться открытой раны.

Артем не двигался. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд скользил по дорогому, но чужому пиджаку Виктора, по идеальной укладке его волос, будто ища в этом новом облике крупицы того, прежнего.

Виктору стало плохо. Давящая тяжесть обрушилась на грудь. Галстук, который он всегда ненавидел, вдруг превратился в удавку, сковывающую шею. Он схватился за шелковый узел, оттягивая его, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух был густым и безжизненным.

— Ты… как… как ты, блять, можешь… так поступать? — слова вырвались хриплым, сдавленным шепотом. Он вцепился пальцами в волосы, дергая их, пытаясь болью вернуть себе хоть каплю осознанности.

Свет лампы падал на лицо Артема, и Виктор видел все: понимание, стыд, осознание полной, абсолютной вины. Он все понял. Понял, что сам загнал их в эту яму. Сам послал его, сам обрек на этот ад, а теперь приполз обратно, как ни в чем не бывало. Подло. Ужасающе подло.

— Сука… — Виктор поднял на него взгляд. Его зрачки бешено метались. — Я спрашиваю… как ты можешь? ОТВЕТЬ МНЕ! — его шепот сорвался на крик — высокий, надрывный, полный детской, непрожитой обиды.

Он вжался в стену спиной, закинул голову и закричал в потолок, в эту бездушную люстру:

—СТОИШЬ КАК БУДТО ВСЕ ХОРОШО! БЛЯТЬ, ТЫ ВООБЩЕ НЕНОРМАЛЬНЫЙ?

Его ноги подкосились, и он медленно, как в замедленной съемке, сполз по стене на корточки, съежившись в комок. Крики, уже хриплые, обрушились на тишину номера, впиваясь в дорогой паркет:

—Блять, ты бросил меня! Послал! Просто выбросил, как ненужную хуйню! А теперь приходишь с этим… этим ебучим спектаклем! ДЕТСКИЙ САД! ЭТО ПРОСТО… ПРОСТО ЖЕСТЬ!

— Я ненормальный, правильно, — тихо, почти монотонно ответил Артем. Он не выдержал взгляда и опустился на диван, запрокинув голову назад, чтобы слезы не потекли по щекам. Но они скапливались в уголках глаз, преломляя свет. — Ты ненавидишь меня за это?

— ДА! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ЯСНО? — простонал Виктор, и в этом крике выплеснулась вся накопившаяся боль, вся уничтожающая тоска. — Ты, видимо, все понял? Понял, что я был не виноват? Долбаеб… Почему ты не слушал меня тогда? Почему? — Его голос сломался, перейдя в рыдания. Он плакал, сидя на полу, по-детски вытирая лицо ладонями, оставляя на щеках мокрые полосы.

Артем смотрел в пол, на свои ноги, которые мелко дрожали. Он пытался собраться, найти слова.

—Я не знаю, что со мной тогда было… Не знаю, как я мог поверить… — он закрыл лицо руками, его плечи напряглись. — Ты же не хочешь говорить со мной сейчас? Тебе так противно на меня смотреть? Мы не обсудим это?

Ответом ему стал оглушительный хлопок двери. Виктор не сказал больше ни слова. Он просто сорвался с места и выбежал в коридор, оставив за собой пустоту.

Он бежал. Ноги сами несли его, спотыкаясь о неровности тротуара. Он добежал до какой-то аллеи с незнакомыми чахлыми деревьями и, наконец, остановился, опершись ладонями о колени, давясь сухими, тяжелыми рыданиями. Воздух обжигал легкие. Он испугался. Не Артема, а той бури чувств, что тот в нем вызвал. Той надежды, которую он яростно, до последнего пытался задавить. Ему было до жути, до тошноты обидно. За все. За каждый день одиночества, за каждую ночь, проведенную в пустой кровати.

Как он может, блять? Как? Вот так просто прийти? Спокойно стоять после того, как вышвырнул меня из своей жизни, будто это какая-то шутка? Блять, да я тут без него с ума сходил. Я чуть не… Он что, так и будет жить? Бегать туда-сюда? Сука… Конченый. Совсем конченый.

Эти мысли стучали в висках, пока он, обессилев, брел к своей каморке. Единственному месту, где можно было спрятаться.

А в номере люкса Артем так и сидел на диване, не двигаясь. Сначала тихо, потом все громче. Горячие, соленые слезы текли по его лицу, падая на дорогую ткань брюк. Он понимал. Понимал всю глубину боли, которую причинил.

— Я попытался… — прошептал он в ладони, его голос дребезжал. — Я виноват… и я попытался извиниться.

Он шептал это самому себе, как оправдание, которое не работало. Он знал Виктора. Знал его гордый, ранимый характер. Знал, что легко ничего не дастся.

И самый главный, самый страшный вопрос повис в воздухе, тяжелый и безответный: Как теперь мириться? Ответа не было. Была только гнетущая тишина роскошного номера и щемящее чувство полной, абсолютной потери.

PS: Денисыч, какого хуя ты подох?