Глава 15. (2/2)

— С тобой — теплая, — страстно, обжигающе прошептал Виктор в ответ и снова облизнул губы, на которых еще чувствовался сладковатый привкус виски, смешавшийся со вкусом его собственного желания.

Они зашли по грудь. Вода была прохладной, но в тот момент она казалась обжигающе горячей от температуры их тел. Виктор взял Артема за вторую руку, и они слегка закружились, привыкая к воде и друг к другу заново. Оба чувствовали нарастающий прилив, пьянящий алкогольный коктейль, запах озерной воды, свежего вечера и близости друг друга. Их руки под водой уже не просто держались — они скользили по мокрой коже, касались швов на трусах, нежно сжимали шеи, пальцы впивались в мокрые волосы.

Они плавали, ныряли, пытались дурачиться, но шутки как-то сразу срывались, переходя в напряженные взгляды и долгие, многозначительные паузы. Они выходили на берег, чтобы сделать еще глоток виски, и заходили снова, и снова. Пока, наконец, не начали просто стоять по шею в воде, лицом к лицу, тяжело дыша, не в силах больше притворяться, что их занимает что-то, кроме друг друга. Их смешки стали тише, переходя в нежные, прерывистые вздохи. Поглаживания по волосам стали дольше, пальцы трепетно касались висков, линий челюстей.

Они понимали, что им пора в дом. В их гнездо. Последние тусклые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев, упали на шрам на спине Виктора — бледную, еще свежую полоску, напоминание о прошлом. Артем засмотрелся на него, и это зрелище — уязвимость, отмеченная на его теле, — заставило желание внутри него вспыхнуть с новой, неистовой силой.

Они выходили из воды, не размыкая пальцев, сплетенных в немом, влажном обещании. Каждая капля, скатывающаяся с их тел на теплый песок, казалась слезой облегчения — долгое, мучительное ожидание наконец подходило к концу. Они понимали друг друга без единого слова, кожей чувствуя общее, набравшее невероятную силу за все эти недели вынужденного воздержания желание. Оно пульсировало в такт их бешено стучащим сердцам — живое, горячее, властное и насущно необходимое, как первый глоток воздуха после долгого, опасного нырка на самую глубину.

На берегу они, стоя босыми ногами на мягком, еще хранящем дневное тепло пледе, быстро, почти жадно допили остатки выдержанного виски из горлышка тяжелой хрустальной бутылки, передавая ее друг другу. Алкоголь был уже почти не нужен — голова и так плыла от происходящего, но этот ритуал был последним штрихом, жестом, стирающим последние, почти невидимые границы, последний глоток смелости.

Им было одновременно страшно и невыносимо томно. Виктор, внутри которого бушевала настоящая буря, чувствовал, как по его спине бегут ледяные мурашки тревоги, смешанные с огненными волнами влечения. Его мысли метались: «Готов ли он? Сможет? Не наврежу ли снова, не причиню ли боль?». Эти демоны прошлого, воспоминания о жестокости и насилии, сковывали его, заставляя внутренне сжиматься. Он безумно переживал, до сих пор подсознательно боясь собственных прикосновений, боясь, что его руки, жаждущие ласки, могут снова нечаянно причинить вред тому, кого он любит больше жизни.

Молча, все так же держась за руки, они направились к дому, их мокрые следы терялись в потемневшем песке. Солнце окончательно растворилось в объятиях горизонта, окрасив небо в нежные, любовные тона — розовый, персиковый, лавандовый. Эти мягкие, угасающие оттенки пробивались сквозь панорамные окна, заливая внутреннее пространство дома волшебным, интимным светом, делая и без того непередаваемый уют еще глубже, еще теплее, еще безопаснее.

Артем, его собственное сердце готовое выпрыгнуть из груди, послал Виктора в душ первым. У него был план, тщательно продуманный и выстраданный — создать атмосферу, в миллион раз более романтичную, более сексуальную, более совершенную, чем все, что они знали до этого. Он должен был заглушить его страхи красотой.

Едва дверь ванной закрылась, Артем превратился в вихрь действий. Он быстро, с тихой сосредоточенностью задернул все тяжелые шелковые шторы, погрузив большую комнату в благородную, густую темноту. И тогда он начал зажигать свечи. Не просто свечи — это были ароматические сотни, спрятанные в нишах, на полках, на камине. Они вспыхивали одна за другой, и вскоре комната задышала. Воздух наполнился томным, сладковатым ароматом цветущего жасмина, пряными нотами сандала и едва уловимой, возбуждающей горчинкой пачули. Он расставил последние подсвечники на прикроватные столики, и их пламя отразилось в полированном дереве, удвоив магию.

Затем он подошел к старому, добротному проигрывателю, который показал ему Денисыч. Аккуратно опустил иглу на винил. И комната наполнилась звуками. Это была нежная, умиротворенная, но в то же время пронзительно чувственная мелодия — томный саксофон, переплетающийся с плавными пассажами фортепиано. Она звучала негромко, но каждый ее вибрирующий звук, казалось, входил прямо в кровь, наполняя комнату не просто музыкой, а осязаемой, плотной атмосферой возбуждения и сладкой, почти болезненной охоты.

Когда Виктор вышел из ванной, закутанный в мягкий, пушистый халат, его ожидала иная реальность. Темнота в доме была непривычной, таинственной, а тусклый, мерцающий свет десятков свечей манил его взгляд, как маяк, прямо к огромной кровати. Он сделал шаг, и его босые ноги коснулись чего-то шелковистого и прохладного. Он опустил взгляд и ахнул. Пол был усыпан лепестками темно-бордовых роз. Они лежали густым ковром, образуя дорожку, которая вела от двери прямо к ложу.

Его сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Зрачки расширились, поглотив всю радужную оболочку, почернев от желания и волнения. Тихая, гипнотическая, почти извращенно красивая музыка окутала его, проникла в уши, заставляя кожу покрываться мурашками. И тут краем глаза он уловил движение — темный, стремительный силуэт, который проскочил из спальни в ванную, намеренно не давая себя рассмотреть, лишь на миг мелькнув в отсветах пламени.

Он остался один. Среди этого моря лепестков, этой опьяняющей музыки и этого танцующего света свечей. Дико возбужденный, пьяный не от виски, а от происходящего, весь пахнущий гелем для душа со сладким, нежным ароматом кокоса и собственного, знакомого тепла. Он медленно, почти на цыпочках, прошел по лепестковой дорожке и опустился на край кровати, потом переместился в ее самую середину, на прохладную шелковую простыню. Он сидел, сгорбившись, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам воды — к тихому плеску, который был невероятно эротичным в этом контексте. Он ждал. Его член тяжело и настойчиво пульсировал под тонкой тканью халата, туго упираясь в завязанный на нем легкий узел, который, казалось, вот-вот развяжется сам собой. Дыхание Виктора срывалось, становилось прерывистым и поверхностным.

За дверью ванной Артем трясся от нервного озноба, смывая с себя струями теплой воды тот же сладкий кокосовый гель. Его руки дрожали, разум метался между страхом и желанием. Он боялся ошибиться, показаться нелепым, не оправдать ожиданий, не суметь перебороть страхи. Но он делал все быстро, почти автоматически, не позволяя панике парализовать себя. Он не мог заставлять его ждать.

Вода замолкла. Послышался мягкий шорох полотенца. Затем — щелчок выключателя. Этот звук, такой обыденный, прозвучал в тишине дома как выстрел, громовой раскат, отозвавшись в ушах Виктора оглушительным эхом. Он замер, весь превратившись в слух.

И потом… потом послышались шаги. Медленные, мерные, босые по деревянному полу. Они приближались из темноты коридора. Музыка, казалось, сама подстроилась под них — стала еще плавнее, еще нежнее, еще более пронзительной.

И тогда из тени, в тусклое свечение у кровати, вышел он. Артем. Его глаза, огромные и темные, сияли в полумраке, полные того же страха, того же ожидания, той же безумной жажды.

Виктор заговорил первым. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, невероятно нежным и доверительным, словно он боялся спугнуть. —Ты… ты сделал все безумно красиво… — прошептал он, и его слова тонули в музыке. — Ты знаешь это? Знаешь, насколько это прекрасно?

Артем, стоя перед сидящим на кровати парнем, который смотрел на него снизу вверх широко раскрытыми, полными обожания и доверия «щенячьими» глазками, поднес руку к своим губам, словно пытаясь заткнуть собственный сбивчивый вздох.

Виктор продолжил, его слова лились медленно, томно, каждое из них было лаской и обещанием. —Мы так давно… так мучительно давно не целовались… Я почти забыл… забыл, каково это…

От его голоса, густого, как мед, и возбужденного, по телу Артема пробежала такая сильная дрожь, что он едва устоял на ногах. Он был готов рухнуть на колени прямо здесь, среди лепестков роз, и разрыдаться — не от горя, а от этой невыносимой, щемящей смеси стыда, желания, нежности и страха. Они и правда слегка отвыкли от тел друг друга, и это стеснение витало в комнате осязаемым, плотным облаком, делая каждый взгляд, каждый вздох невероятно острым и значимым. Его глаза блестели наводненными слезами, сияя в свете свечей, и в них читался животный страх — страх быть отвергнутым, страх не угодить, страх вспомнить боль.

Видя это, Виктор почувствовал прилив такой сильной нежности, что она на миг затмила даже желание. Он отполз на кровать чуть дальше, к изголовью, к подушкам, освобождая пространство перед собой. Его движение было не бегством, а приглашением. Приглашением войти в его пространство, давая полное право выбора, полный контроль. —Я никогда… — прошептал он так тихо, что это было почти чтением по губам, но каждое слово жгло, как раскаленный металл. — Я больше никогда не сделаю тебе больно. Никогда. Я скорее умру.

И он откинулся на подушке, полностью открываясь его взгляду, его решению. Он был готов ждать. Вечность, если понадобится. Он лежал, залитый мягким светом, его рыжие волосы рассыпались по белой наволочке, а в глазах горели доверие, любовь и немое, страстное моление.

Артем сделал последний, прерывистый, решающий вдох, наполняя легкие воздухом, густо пропахшим жасмином. Его грудная клетка вздымалась, а пальцы нервно подрагивали, но железной волей он заставил себя двинуться вперед. Стеснительно, беспомощно отводя глаза в сторону, к темному уголку комнаты, где плясали тени от свечей, он пополз по шелковистой, холодящей кожу простыне к центру кровати. Каждое его движение было специально замедленным, полным осознанного, почти болезненного соблазна. Оказавшись на коленях прямо перед Виктором, он снова зажмурился, длинные, влажные от слез волнения ресницы отбрасывали ажурные тени на его залитые густым румянцем скулы. Он физически не мог выдержать той интенсивности, того голодного,пожирающего взгляда, которым Виктор осматривал каждый его сантиметр.

Потом, собрав в кулак всю свою волю, все свое мужество, он все-таки поднял веки и посмотрел. Прямо в глаза. А потом опустил взгляд на едва дышащее от возбуждения тело Виктора, на его расслабленную, отданную на милость позу, на его глаза, переливающиеся алым и золотым отблеском десятков трепещущих свечей. Он ждал. Молил о близости всем своим существом, каждым мускулом, каждым нервным окончанием, но не начинал ничего первым. И Артем прекрасно, до боли в груди, понимал почему. Это была та самая, невидимая, но прочнейшая стена страха, боли и прошлых унижений, которую он должен был разрушить сегодня ночью. Своей наглостью. Своей смелостью. Своей любовью.

Медленно, почти с религиозной торжественностью, Артем протянул руку и взял ладонь Виктора — ту, что лежала на простыне, сжатую в слабый, беспомощный кулак, — и потянул к себе, в самый эпицентр этого шелкового рая. Он мягко, но не оставляя пространства для возражений, уложил ее ладонью вверх на простыню, освобождая пространство вокруг себя. Его взгляд, темный, бездонный и невероятно серьезный, четко и ясно говорил без единого слова: «Не двигайся. Не смей трогать. Просто смотри. Это все для тебя».

Виктор послушно замер на месте, его тело превратилось в один сплошной напряженный нерв. Он видел своего мальчика, своего повелителя и раба, сидящего у изголовья, задыхающегося от собственного возбуждения и невероятной, взрывной смелости. Артем легонько, кончиками пальцев, оттолкнул его плечо, откидывая чуть назад, как отстраняют дикого, голодного зверя от самого вожделенного, пахнущего лакомства, чтобы жажда стала невыносимой, физической, чтобы каждая клетка, каждая пора тела кричала от потребности, от необходимости прикосновения.

И тогда началось то, что Виктор впоследствии будет вспоминать как самый изощренный и прекрасный эротический спектакль в своей жизни.

Артем, не отрывая горящего, темного, полного обещаний взгляда от распахнутых, влажных губ Виктора, начал стягивать с себя халат. Он делал это с убийственной, сладострастной медлительностью. Мягкая ткань сползла сначала с одного плеча, обнажив темный, смуглый, идеально очерченный плечевой сустав, затем ключицу, и наконец — сосок. Маленький, темно-коричневый, уже набухший и твердый, как камень, от желания.

Виктор сглотнул огромный ком, застрявший в горле. Он буквально чуть не захлебнулся собственной слюной, чувствуя, как по его венам разливается жидкий, расплавленный огонь, сжигающий все на своем пути. Он сидел, абсолютно покорный и онемевший, как преданный пес, ждущий милости со стола своего обожаемого хозяина.

Следующим движением, плавным и грациозным, Артем сбросил халат с торса, и ткань сползла, застряв на его бедрах. В свете свечей заиграли каждые мышцы его пресса — каждый рельефный, напряженный кубик, каждая глубокая тень между ними, каждая крошечная капля влаги, выступившая на горячей, гладкой коже. Он выставил себя напоказ, продемонстрировал все свои сокровенные, тщательно скрываемые красоты, все, что так долго было тайной за семью печатями. А потом, с опьяненным, натянутым как тетива взглядом хитрой, знающей себе цену лисы, он одним резким, порывистым и оттого невероятно эротичным движением сорвал халат до конца и отшвырнул его с кровати на пол, в темноту.

Виктор почувствовал, как его собственный член, и так уже невероятно твердый, огромный, дернулся и будто вырос еще больше, яростно, почти больно упершись в остатки ткани. Румянец, жгучий и стремительный, залил его щеки, шею, грудь. Музыка лилась томным, обволакивающим потоком, свечи трепетали, отбрасывая на стены гигантские, танцующие тени их тел, а за окном окончательно воцарилась густая, бархатная ночь.

В голове у Виктора проносились обрывки мыслей, бессвязные, жалобные, дикие: «Что он творит… Господи… Он сознательно издевается… Доводит до белого каления, до полного помрачения рассудка и не дает прикоснуться…» Его член пульсировал с такой неистовой силой, такой болезненной полнотой, что казалось, он вот-вот взорвется, разрешится мучительным спазмом от одного только этого вида.

А Артем, окончательно скинув с себя последние одежды, выгнулся перед ним. Он устроил настоящий, продуманный до мелочей спектакль, и каждое его движение, каждый вздох, каждый изгиб были просчитаны, чтобы сводить с ума, лишать воли, превращать в раба. Виктор чувствовал жажду, дикую, физическую, сводящую с ума жажду, которую мог утолить только он, этот полубезумный ангел во плоти, но до которого нельзя было дотронуться.

Артем закинул руки за голову, упираясь ладонями в стену, выгибая грудь вперед, подставляя свои темные, соблазнительные, идеальные соски под воображаемые лучи света. Он извивался всем телом, как угорь, его грудная клетка тяжело, прерывисто вздымалась, и из его полуоткрытых, запекшихся губ вырывались тихие, прерывистые, влажные стоны, которые перебивали нежную музыку, звучали в разы громче, пронзительнее, наглее. Он медленно, с убийственной, невыносимой нежностью опустил руки. Длинные, изящные пальцы скользнули от висков до шеи, по выступающим ключицам, и наконец — к соскам. Он сжал их, застонал глубже, горлово, животно, и Виктору показалось, что он вот-вот потеряет сознание от этого звука. Затем руки поползли ниже, по влажному от пота, переливающемуся в свете свечей прессу, к той линии, что вела вниз, к тому, о чем кричало каждое движение…

Виктор уже не понимал, сон это или явь, реальность или самая откровенная из его фантазий. Он не видел ничего подобного даже в самых смелых мечтах. Держаться было невыносимо тяжело, мучительно. Его руки, будто против его воли, движимые инстинктом, потянулись к члену, который уже окончательно высвободился из халата и стоял влажным, пунцовым, отчаянно готовым к извержению. Предэякулят обильно, почти ручьем стекал по его длинному, испещренному набухшими венами стволу, и Виктор смутно, краем сознания подумал, что никогда в жизни не видел его в таком количестве.

Его пальцы сомкнулись вокруг своей раскаленной плоти. Сначала это было просто инстинктивное, почти молитвенное сжатие и обращение: «Насладись этим видом, не торопись, запомни это». Но потом, под аккомпанемент его стонов и этой проклятой музыки, рука сама начала двигаться — сначала медленно, лениво, почти нежно, а потом все быстрее, увереннее, сжимая и отпуская, скользя вверх-вниз по скользкой от соков плоти. Он закатил глаза от накатывающей волны наслаждения, не в силах, просто физически не в силах оторвать взгляд от самого возбуждающего, развратного и прекрасного зрелища в своей жизни, от этих стонов, что лились ему прямо в душу, заполняя все ее уголки. Он впервые видел Артема вот так — полностью, без остатка, без тени стеснения или страха. Его венозный, идеально сложенный торс, слегка поросший темными, шелковистыми волосками, в которые безумно, до боли хотелось уткнуться лицом, вдохнуть его запах. Раньше ему никогда не позволяли так смотреть, так открыто, так жадно восхищаться. Но сейчас Артем доверился ему полностью, до конца, превращаясь на его глазах в развратную, прекрасную кошку в течке.

Не в силах больше терпеть это сладостное издевательство, Виктор сбросил с себя свой халат одним резким движением, обнажившись полностью. Он продолжал жадно, почти яростно ласкать себя, в ответ на каждое движение, на каждый стон Артема издавая тихие, хриплые, полные немой мольбы и отчаяния стоны.

И тогда последовал последний, решающий, финальный вызов. Артем резко, с кошачьей, потрясающей грацией перевернулся, встав на колени и упершись локтями в матрас. Он выгнул спину так, что его позвоночник показался изящной, соблазнительной дугой, и подставил Виктору свою сокровенную, скрытую до сих пор, таинственную дырочку — розовую, чуть влажную, безумно манящую. И он оглянулся через плечо, чтобы увидеть, прочитать, словить ту реакцию, что должна была отразиться в глазах Виктора.

Стоны Виктора прервались на полуслове. Это был конец. Конец его терпения, конец всякого контроля. Его член сам, будто обладая собственным разумом и волей, потянулся к этому заветному входу, к этому центру вселенной.

Он нежно, почти с благоговением, боясь осквернить, схватился руками за мягкие, напряженные, обжигающе горячие бедра Артема. Чуть сжал их, чувствуя, как они податливо, нервно дрожат под его пальцами. —Ты… ты специально проверяешь меня? — его голос был тяжёлым от накопившегося, непосильного желания, в нем звучали и детская жалоба, и дикое восхищение, и предгрозовое безумие.

Артем, уверенный, что довел своего партнера, свою жертву и своего бога до самого пика, до края пропасти, выгнул спину еще сильнее, откровеннее, развратнее, немым, но кричащим жестом говоря: «Войди. Возьми меня. Я весь твой».

— Ты издеваешься…? — прохрипел Виктор, его пальцы впились в упругую плоть его ягодиц. — Я… я буду плохо видеть твое лицо в этой позе. Я хочу видеть твое лицо.

И с этими словами, с рычанием, полным нетерпения и нежности, он резко, но не грубо перевернул Артема на спину, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, грудь к груди. Их взгляды встретились — дикие, расширенные, полные одинаковой жажды. Они были красны от возбуждения, от самых губ до самых глаз. Виктор медленно, давая ему последний шанс отстраниться, склонился к его лицу. Он приблизился так близко, что их губы почти соприкоснулись, и его шепот был горячим, влажным и сладким, как сам поцелуй: —Можно?..

Он умолял. Он не спрашивал разрешения на секс. Он спрашивал разрешение на возвращение. На возвращение утраченной близости, доверия, на право снова прикоснуться к его душе, к его самой сути, через губы.

Артем не ответил словами. Он сам, своим движением, закрыл последнюю миллиметровую, мучительную дистанцию, прислонив свои чуть приоткрытые, дрожащие губы к губам Виктора. Сначала это был просто легкий, трепетный, воссоединяющий, почти невесомый чмок. Потом, через секунду, он превратился в нечто большее — во влажный, слюнявый, глубокий, безудержный, спутывающий языки поцелуй, в котором было все: и тоска, и горечь обид, и сладость прощения, и страсть.

Виктор держал его голое тело, лапая везде, где мог дотянуться — гладил его напряженную спину, упругие ягодицы, шелковистые бедра, снова и снова касался его лица, впивался пальцами в его волосы, сжимая их в кулаки. Его прикосновения были полны нежности и сдержанной, едва сдерживаемой силы, он показывал всю свою любовь, весь свой страх причинить боль .

Их поцелуй прерывался, перетекая в грязные, шепотом произнесенные, откровенные признания, которые наполняли комнату, делали воздух еще более густым и жарким, чем огонь свечей. —Я так давно… давно хотел снова почувствовать твой вкус… — Виктор вжимался в его губы еще сильнее, почти грубо, потом отрывался, чтобы перевести дух, его глаза были мутными, невидящими от наслаждения. — Твои слюни в своем рту… твой запах…

Артем в ответ лишь мычал, глухо, и каждый его звук, каждый прерывистый выдох горячего воздуха на губы Виктора заставлял того сходить с ума. Его тело выгибалось, реагируя на каждое, даже самое легкое прикосновение пальцев Виктора, скользивших по его мокрой коже, и это заводило Виктора еще больше. Его член, и так уже невероятно твердый и чувствительный, будто налился свинцом, пульсируя в такт их сердец.

— Я... я мечтал чувствовать тебя внутри себя... — стонал Артем прямо ему в рот, его слова были липкими, влажными, спутанными. — ... я просыпался от этого... от мысли о тебе... о том, как ты заполняешь меня... как ты движешься... Я трогал себя... представляя, что это твои руки...

Виктор издал сдавленный рык, его бедра инстинктивно дернулись вперед, в пустоту, от этих слов. —Замолчи... — просипел он. — Или я кончу прямо сейчас, от одних твоих слов...

Но Артем не замолкал. Он, казалось, получал садистское удовольствие от его потери контроля. —А что ты делал? — его шепот был горячим, как угли. — В кровати, один... Ты думал обо мне? Ты представлял мой рот? Мои руки? Мое тело? Ты хотел зайти ко мне ночью и трахнуть меня так, чтобы я забыл свое имя?

— Да... Блять... да... — Виктор снова набросился на его губы, его поцелуй стал жестче, требовательнее, его язык покорял, завоевывал, доминировал. — Я представлял, как ты молишь меня об этом... как ты умоляешь меня идти глубже... быстрее... Как ты плачешь от того, как сильно ты этого хочешь...

— Я и сейчас молю... — признание вырвалось у Артема тихо, сдавленно, и от этой капитуляции у Виктора перехватило дыхание. — Виктор... пожалуйста...

Это было все, что ему было нужно. Все, чего он ждал. —Ты почувствуешь меня сейчас... — голос Виктора был густым,полный темной, сладкой угрозы. — Как и хотел... мм? Каждый сантиметр...

Виктор чувствовал под собой каждое движение, каждый нервный вздох этого тела — самого родного, самого желанного. Ладонью он провел по напряженному бедру Артема, подстроив свой вздувшийся, влажный от возбуждения член к его моляще-пульсирувшему входу. Их взгляды сплелись в этот момент — похотливые, дикие.

Играя, мучая, растягивая момент, Виктор водил распухшей, розовой головкой по его нежной, трепетной плоти — вперед и назад, едва касаясь, скользя по самой кромке, смазывая его собственной влагой. Он прикусил свою нижнюю губу до боли, сдерживая стон и желание вонзиться в эту жгучую тесноту одним резким движением.

Артем извивался под ним, издавая хриплые, звериные звуки нетерпения. Его руки, непослушные, дрожащие, потянулись вниз, чтобы схватить Виктора за бедра и притянуть к себе, ускорить это сладкое мгновение. Но Виктор с похотливой, торжествующей ухмылкой был быстрее. Он резко, но всего на полсантиметра, вставил горячую головку внутрь, почувствовав обжигающее, судорожно сжимающееся тепло. И замер.

— Мм… Не издевайся… Быстрее… Прошу… — стонал Артем, его слова сливались в влажный, отчаянный шепот прямо в губы Виктора.

В ответ Виктор лишь глубже впился в его рот поцелуем, заглушая стоны, пока его пальцы сжимали запястья Артема и пришпиливали их к простыне, лишая малейшей возможности двигаться. Он доминировал. Контролировал. И наслаждался каждой секундой этой власти.

И тогда он вошел. Резко. Глубоко. С одним низким, сдавленным рыком, вырвавшимся из самой груди. Единым движением он погрузился в него до самого нутра, заполняя собой каждую пядь, каждый сантиметр.

— АХМММ! Б-БЛЯТЬ! — взвыл Артем, его тело выгнулось неестественной дугой. Его руки с бешеной силой вырвались из-под захвата и впились в рыжие волосы Виктора, сжимая их в напряженных кулаках — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы вцепиться в опору в этом водовороте ощущений.

Виктор застонал, чувствуя, как изнутри его член дико, почти болезненно сжали волны плоти Артема. — Бля… Мх… Все нормально? — выдохнул он, уже начиная первые, неистовые толчки, не в силах больше сдерживаться.

Слезы выступили на глазах Артема, застилая взгляд блестящей пеленой. Его ладони метались, впиваясь то в мятые простыни, то в мокрые от пота плечи Виктора. — Ах… С… С… Сука… — просипел он, и это звучало как высшая форма благодарности.

Комната наполнилась симфонией стонов, которая быстро переросла в громкие, нестесненные крики Артема. Он кричал, вбирая в себя Виктора, принимая каждое движение, каждое проникновение до самой глубины. Безумная, прекрасная боль смешивалась с нарастающим удовольствием, самым сильным, что он когда-либо испытывал.Член Артема дергался, касаясь пупка Виктора и оставляя на коже влажные, липкие следы.

— Приятно… Приятно… Как мне приятно… — стонал Артем прямо в ухо Виктору, его голос срывался на шепот, а руки обвивали спину партнера, вжимая его в себя еще сильнее, пытаясь слиться в одно целое.

Слова «мне приятно» прозвучали для Виктора как божественная музыка. Он был на седьмом небе, его глаза закатывались под веки, губы безвольно дрожали, а волосы прилипали ко лбу и вискам, прыгая в такт его все ускоряющимся, все более размашистым толчкам.

Кровать бешено скрипела, ее яростный стон вторил их голосам, добавляя в атмосферу густой, неприкрытой эротики. Пламя свечей трепетало и мигало, отбрасывая на стены гигантские, танцующие тени двух тел, слившихся в экстазе. Виктор, чувствуя, как Артем полностью отдается ему, сменил тактику: его движения стали быстрее, но удивительно точными, он проникал в самую глубь, находя те самые точки, от которых тело под ним вздрагивало и сжималось с новой силой.

— Как горячо… Узко… Ахх… Артем… Как ты сжимаешь меня… — его стоны были прерывистыми, хриплыми.

— Я тебя люблю… Люблю тебя… — выдохнул Артем, извиваясь под ним.

— Я тебя люблю… И я люблю тебя… — ответил Виктор, и его бедра начали двигаться по-новому — не только вперед-назад, но и кругами, проворачиваясь внутри, касаясь стенок под новыми, невероятными углами, и казалось, он доставал до самой души.

Затем он резко перевернул Артема, усадив его сверху, в позу наездницы, даруя ему контроль. — Давай, Артем… — прохрипел Виктор, его глаза пожирали картину: его возлюбленный, сидящий на нем, залитый светом и потом, прекрасный и потерянный.

Артем, всхлипывая от остаточной боли и накатывающего кайфа, начал двигаться. Сначала неуверенно, потом все смелее, находя свой ритм, оседая на нем всем весом и вновь приподнимаясь. Его руки мяли грудные мышцы Виктора, скользили по его вспотевшему прессу, а его член терся о живот партнера, оставляя влажные дорожки, его голова была запрокинута, а из уретры обильно стекала прозрачная смазка.

Виктор держал его за талию, помогая, направляя, с восторгом наблюдая, как Артем теряет остатки стыда, набирая темп, двигаясь все быстрее и быстрее, насаживаясь на него с сдавленными стонами.

Вид его прекрасного, возбужденного члена, подпрыгивающего в такт их движений, сводил Виктора с ума. Ему безумно хотелось притянуть его к себе, принять в рот, заставить кричать от нового, другого удовольствия.

— Виктор… Виктор… Мм… — Артем, в полубреду, простанывал его имя, быстро двигаясь, почти подпрыгивая.

Сердце Виктора бешено колотилось, отзываясь на этот зов. Его член внутри Артема пульсировал, переливаясь горячей кровью, готовый вот-вот взорваться.

— Артем… Мой… Мой… Хороший… Давай… У тебя так хорошо получается… — подбадривал он его, его пальцы впивались в его бедра,оставляя красные следы.

Они подпрыгивали на скрипящей кровати, полностью слившиеся, два тела, одно целое.

— Ах… Ах.. Я… Я.. Сейчас кончу… Мне так хорошо… — выдохнул Артем, его ногти впились в грудь Виктора.

— Я тоже… Я не верю… Ах… Не верю, что у нас снова все хорошо… — признался Виктор, и в этих словах была вся горечь прошлого и сладость настоящего.

Люстра дрожала, тяжелые занавески колыхались — казалось, вся комната, вся вселенная двигалась в такт их страсти.

— Я чувствую себя ковбоем… — с легкой, счастливой ухмылкой прошептал Артем, наклоняясь, чтобы облизать соленую, горячую шею Виктора. — Ты мой пони?

Игры, слова, шепоты — все снова стало грязным и опасным, подливая масла в огонь.

— Я твой пони… Только я… Навсегда… Я твой пони навечно… — прорычал Виктор, его зубы сжались так, что заскрежетали, а глаза закатились так глубоко, что видели только внутреннюю тьму, пронизанную вспышками удовольствия.

Эти слова стали последней каплей. Они вцепились друг в друга с такой силой, что казалось, кости треснут. Их тела затряслись в унисон. Член Виктора взорвался внутри Артема мощными, горячими толчками, заполняя его собой, помутнение застилало глаза. Вслед за ним, с его тихим, сдавленным криком, кончил и Артем, его сперма горячими полосами брызнула на грудь и живот Виктора, делая его своим. Скрип кровати затих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием и глухим стуком сердец.

Артем без сил сполз с него и рухнул на спину рядом, тяжело и прерывисто дыша. Они мгновенно притянулись друг к другу, сплелись конечностями, вдыхая знакомый, манящий запах кожи, пота и секса — аромат воссоединения, которого им так не хватало. Виктор принялся жадно, но нежно целовать его шею, оставляя на ней светлые, болезненные засосы — печать этой ночи, шрам любви, чтобы помнил до следующего раза.

Тело Артема еще долго вздрагивало в мелких спазмах, его растянутое, пульсирующее отверстие сжималось вхолостую, уже скучая по наполнению. Артем в ответ зачмокивал Виктора в нос, в веки, в уголки губ — немой, но красноречивый язык любви, прощения и благодарности. Это было самое важное открытие. Они справились. Они снова были вместе.

PS: Ухты пухты.