Глава 14. (2/2)
— В-Виктор?.. — его голос сорвался на шепот.
Варя, увидев его окаменелое лицо и широко распахнутые глаза, полные немого вопроса, резко обернулась к кровати. И тоже увидела. Улыбку. Ту самую, чуть кривую, такую знакомую и родную улыбку Виктора.
— АРТЕМ! — ее крик сорвался с губ сам собой, пронзительный и полный такого невероятного, дикого счастья, что, казалось, самая стерильная больничная палата наполнилась солнечным светом. — АРТЕМ, СМОТРИ!
Но Артем уже не видел и не слышал ничего вокруг. Весь мир сузился до одной-единственной точки — до лица человека, которого он уже почти похоронил в своем сердце. Он сорвался с места, подбежал к кровати и, весь дрожа, как в лихорадке, схватил руку Виктора. Его пальцы сжали ее с такой силой, будто хотели впитать в себя, вновь ощутить в ней жизнь.
— Тюша… Тюша, родной — голос Артема срывался, в нем смешались смех и рыдания, он задыхался от нахлынувших чувств. Все его тело покрылось мурашками, по спине бежали горячие волны невероятного, оглушительного счастья. — Ты нас слышишь? Да? Ты улыбаешься? Это правда? О, Боже, это правда!
Виктор, все еще слабый и уставший, чувствовал каждое прикосновение, слышал каждый звук. Его легкая, едва заметная улыбка дрожала от переполнявшей его радости. С невероятным усилием, преодолевая страшную тяжесть, он медленно, медленно поднял веки. Длинные, рыжие ресницы взметнулись вверх, открывая миру глаза — карие, глубокие, сияющие влажным, живым блеском. В них стояли слезы — чистые, прозрачные, рожденные не болью, а безграничным счастьем.
Он видел их. Видел Артема — своего Артема, всего перекошенного от счастья, с мокрыми от слез глазами. Видел Варю, которая уже не кричала, а прыгала на одном месте, хлопая в ладоши и издавая какие-то совершенно нечленораздельные, восторженные звуки, слетавшие с ее губ свистом и смехом. Ему до боли хотелось громко рассмеяться в ответ, обнять их обоих, прижать к себе и никогда не отпускать. Но он мог только смотреть. Смотреть и улыбаться глазами, вкладывая в этот взгляд всю свою любовь, всю свою нежность, всю свою бесконечную благодарность за то, что они здесь.
— Я тебя люблю, — начал шептать Артем, не отрывая от него сияющего взгляда. Потом его голос креп, набирал силу, превращался в торжественную, непрекращающуюся мантру, в гимн, звучавший для одного-единственного человека на всей земле. — Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…
Он говорил это снова и снова, как заведенный, словно боялся, что если остановится, то волшебство рассеется и Виктор снова уйдет в небытие. Он смотрел ему в глаза с такой дикой, животной нежностью и обожанием, что, казалось, готов был вынуть свое трепещущее сердце и положить к его ногам.
Виктор не мог ответить. Но он ответил. Всей своей душой, всем своим существом. Он расслабил взгляд, наполнил его таким безграничным теплом и светом, что слова были не нужны. Его глаза кричали беззвучно: «Я люблю тебя. Я люблю тебя не меньше. Я тоже. Очень».
В это время Варя окончательно предалась буйству радости. Она запрыгала как ребенок, засвистела, захлопала в ладоши, и ее ликующий визг был таким громким и искренним, что в палату тут же ворвалась обеспокоенная медсестра, а следом за ней — целый выводок медиков.
Виктор чувствовал, как силы покидают его. Проснуться оказалось невероятно трудной работой. Он хотел остаться с ними еще, еще хоть на минуту продлить этот прекрасный миг, но веки снова стали неподъемными. Он послушно закрыл глаза, погружаясь не в пугающую кому, а в целительный, глубокий и спокойный сон, полный света и любви.
Главный врач, строгий и невозмутимый, ворвался в палату и начал выпроваживать из палаты двух самых счастливых людей на планете. Но даже его суровое лицо не могло скрыть легкой, почти профессиональной улыбки — такие случаи были редки, и они напоминали, ради чего все это.
А Артем и Варя, выйдя в коридор, не смогли сдержаться. Они схватились за руки и закружились в безумном, немом танце, смеясь и плача одновременно, не в силах вымолвить ни слова. Это был самый безумный, самый светлый, самый радостный день в их жизни.
///
Пока Виктор был в коме, его семья не забывала о нем. Родители и близнецы навещали его, но не могли дежурить у кровати сутками, как Артём. Первый визит матери закончился скандалом. Узнав все детали произошедшего и увидев того самого Артёма, с которым запрещала сыну общаться, она пришла в ярость. С криком «Это ты во всём виноват!» она кинулась на него, царапая лицо и руки, пока Денисыч и врачи еле оттащили её.
Но, приходя снова и снова, она видела одну и ту же картину: Артём, неотлучно сидящий у кровати, держащий руку Виктора. Её материнский гнев постепенно начал тонуть в этом море молчаливой преданности. Их диалоги, сначала обрывистые и колкие, понемногу становились длиннее, в них пробивались ростки понимания, проросшие сквозь обиду и страх.
Она безумно переживала за сына, и всё её существо кричало: «Я же говорила! Не связывайся с ним — одни проблемы!» Она шептала эти слова, сидя у кровати, гладя его неподвижную руку. Но потом её взгляд падал на Артёма — на его осунувшееся, бледное лицо, на его глаза, полные неизбывной вины и отчаяния, и её собственные упрёки казались ей мелкими и ненужными. Иногда в голове шевелилась и другая мысль, меркантильная и спасительная: «Зато он богат». И эта мысль хоть ненамного, но приглушала её тревогу.
Близнецы, приходившие к брату, плакали тихо, испуганно сжимая в руках игрушки. Они то и дело спрашивали, обращаясь то к матери, то к Артёму, то к Варе: «Он выздоровеет? Правда, выздоровеет?» И Артём, сам себе не веря, каждый раз отвечал твёрдо: «Конечно, выздоровеет. Обязательно».
И вот этот звонок из больницы наконец раздался: «Ваш сын пришёл в себя. Лечение продолжается, но кризис миновал». Мать опустилась на стул, закрыв лицо руками, и разревелась — не от горя, а от безумного облегчения. Она всегда, всем сердцем чувствовала, что он не имеет права их оставить.
////
Лето пылало за окном больницы яркими, сочными красками. Тёплое солнце заливало палату, и казалось, сама природа помогала Виктору восстанавливаться. Но путь к выздоровлению был долгим. Когда наконец убрали ненавистную трубку из гортани, ему пришлось заново учиться говорить. Первые попытки были мучительными — только хрип и боль. Артём, слушая эти надрывные, едва слышные звуки, чувствовал, как у него сжимается сердце. Он не сильно, чтобы не навредить, обнимал Виктора, прижимался щекой к его щеке, стараясь понять по движению губ.
— Не торопись, — шептал он, едва сдерживая слёзы. — Мы с тобой ещё очень много всего наговорим. Целую жизнь. Хорошо?
Виктор тяжело кивал, его ослабевшие руки с невероятным усилием поднимались, чтобы перебрать пряди волос Артёма.
Шло время, и голос Виктора, сначала тихий и сиплый, постепенно набирал силу, обретая знакомое, такое родное звучание. Артём ловил каждое слово, каждый звук, как манну небесную, жадно вслушиваясь в то, чего был лишён так долго. Их беседы были недолгими — Виктор быстро уставал, боль в спине давала о себе знать.
Однажды он прикрыл глаза и тихо, почти шёпотом спросил: —Те люди… из бизнеса… Они больше не лезли?
Артём нежно погладил его по животу через тонкую больничную простынку. —Не переживай. Пока всё тихо. Охрану у особняка усилили втрое. Не дай Бог, сунутся ещё — я лично найду их босса и с ним разберусь. — Его голос был спокоен и нежен, но в нём слышалась стальная решимость. — Как спина? Уже лучше? Скоро будем учиться ходить.
— Не так сильно, как раньше, — прохрипел Виктор и слегка покашлял.
Следующим этапом стали прогулки по палате. Артём стал его живой опорой — он крепко держал Виктора, почти неся его на себе, страхуя каждый шаг. Они медленно ходили от кровати к окну и обратно, с каждым днём увеличивая дистанцию. Потом стали выходить в коридор, а затем и на улицу, во внутренний больничный дворик.
Они сидели на старой деревянной скамейке, грелись на солнце и молча держались за руки. Их пальцы были сплетены так крепко, будто это было единственное, что удерживало их обоих на земле. В этом молчании было больше слов и понимания, чем в самых длинных речах.
— Когда окрепнешь, нам нужно будет отдохнуть, — тихо, словно делясь самой большой тайной, сказал Артём, наклоняясь к самому уху Виктора.
— Почему шёпотом? — слабо улыбнулся Виктор.
— Чтобы никто не услышал и не помешал. Уедем. Вдвоём. Подальше от всего этого. — Артём вцепился в его руку, и их пальцы снова переплелись в единый, нерушимый замок.
Виктор повернул к нему лицо, и в его глазах, ещё уставших, но уже ясных, отразилось всё летнее небо. —Уедем. Куда захочешь. Я с тобой.
— Мама не будет ругаться? — Артём хмыкнул, но в его смешке была нежность. — Она мне тут в больнице таких люлей за тебя надавала, что до сих пор тело ломит.
Солнце грело их макушки, а тёплый ветерок ласково обнимал их тела.
— Как-нибудь нам придётся с ней поговорить, — сказал Виктор твёрдо. — Окончательно и навсегда. Чтобы она поняла. Чтобы никаких протестов. Никогда.
Артём кивнул, откинул голову назад, подставив лицо солнцу, и улыбнулся небесам. —Давай никогда не вспоминать о прошлом. Прости меня. За всё.
— Ты меня прости, — просто ответил Виктор.
Они переглянулись, и в этом взгляде сплелось всё: боль, страх, прощение и такая бездонная любовь, что всё плохое действительно осталось позади. Они смотрели только вперёд. Только в будущее.