Глава 14. (1/2)
Машина Денисыча неслась по городу. На заднем сиденье, залитый алым, Артем вцепился в Виктора, чье тело стало непозволительно легким и безжизненным. Голова Виктора лежала на его коленях, лицо было мертвенно-бледным, губы — синеватыми. Из-под импровизированного давящего повязки, которую наспех соорудил Денисыч, все еще сочилась темная, густая кровь, пропитывая одежду Артема, сливаясь с его кожей. Каждая неровность на дороге отзывалась в теле Виктора глухим, хриплым стоном, хотя сознание давно его покинуло. Эти звуки, похожие на предсмертный хрип, впивались в Артема острыми лезвиями. Перед его глазами, словно в проклятом калейдоскопе, проносились обрывки их жизни: первая драка в школе, взгляд Виктора, его ярость в день ссоры, и… как он, закрывая его собой, обернулся к нему спиной, приняв удар. Сердце Артема колотилось так бешено, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Мыслей не было, лишь одна мольба: «Живи. Держись. Умоляю, просто живи».
В приемном отделении начался ад. Белые стены, ослепительный свет, резкие голоса медиков и скрип колес каталки. Виктора вырвали из его рук и умчали вглубь коридора, за двери реанимации. Артем остался стоять на месте, весь в крови любимого человека, с руками, которые не могли перестать трястись. В ноздри ударил резкий, тошнотворный запах антисептика, перебивающий металлический дух крови.
Начались долгие часы ожидания. Потом дни. Потом недели.
Кома.
Диагноз звучал как приговор. Огнестрельное проникающее ранение спины. Пуля вошла справа, чуть ниже лопатки, сметая все на своем пути. Осколочный перелом ребра, пневмоторакс (скопление воздуха в плевральной полости), массивная кровопотеря. Самое страшное — проникающее ранение позвоночного канала с повреждением оболочек спинного мозга и его сильным ушибом и отеком. Именно этот отек и был главным врагом сейчас. Он сдавливал нежные нервные структуры, блокируя любые импульсы, любое движение, саму жизнь.
Виктор погрузился в темноту и пустоту. Он не спал — его просто не было. Его тело дышало с помощью аппарата ИВЛ, из груди выходили дренажные трубки, отводящие кровь и воздух, бесчисленные капельницы питали его и поддерживали давление. Каждый день был для Артема пыткой. Холодная, стерильная палата реанимации, наполненная монотонным писком мониторов, шипением кислорода и запахом смерти, стала его личным чистилищем.
Он почти не выходил. Каждый раз, переступая порог, он видел все это: бледное, восковое лицо Виктора, трубку в его трахее, заставляющую его грудь неестественно подниматься и опускаться, провода, датчики, катетеры. Руки Артема начинали дрожать с новой силой. Врачи, уставшие и беспристрастные, твердили одно: «Состояние крайне тяжелое, но стабильное. Ждем. Отек должен сойти».
Но они не говорили, когда он очнется. А может быть, и не очнется никогда. Эта мысль витала в воздухе, неозвученная, но понятная всем.
Ненависть, тлеющая в Артеме, медленно угасала, вытесняемая страхом. Страхом потерять его навсегда. Он просиживал дни на жестком пластиковом стуле, вглядываясь в малейшие изменения на лице Виктора, в крошечные колебания кривых на мониторах. Он прокручивал в голове их последние дни: как Виктор лез к нему в школе, пытаясь достучаться, как бежал за ним в особняк, ничего не боясь. Готовый на все. Готовый умереть.
Безумно, до физической боли, страшно было остаться одному в этом жестоком мире без этого упрямого, самого любимого человека.
На второй неделе комы, отчаявшись, Артем впервые в жизни опустился на колени у его кровати. Он, никогда не веривший ни во что, кроме собственной силы и денег, сложил ладони и начал шептать, обращаясь к Богу, к Вселенной, к темным больничным стенам: —Прошу… Верни его. Верни его мне. Я всё отдам. Забери всё, но верни его.
Слезы текли по его щекам сами собой, тихие и горькие. Он клал голову на край больничной кровати и плакал, как ребенок, в такт равномерному шипению аппарата.
Варя приходила каждый день. Она садилась с другой стороны кровати, брала в свои теплые ладони руку Виктора и молчала. Иногда она смотрела на изможденного, спящего на стуле Артема, и злость в ее сердце сменялась тяжелой, безысходной жалостью. Она тоже ждала.
Денисыч был их якорем в мире реальности. Он привозил еду, чистую одежду, заставлял Артема есть и хоть немного спать. Он брал на себя всё, бизнес-вопросы, принося бумаги прямо в больницу. —Очнется он, увидит, что ты тут с ног сбился, как тряпка у его постели, и опять в обморок упадет, — ворчал он, но в его голосе сквозь суровость пробивалась отеческая тревога. — Давай, поспи хоть час.
И вот однажды ночью Артем проснулся от привычного кошмара и вскочил. Он пододвинул свой стул вплотную к кровати, чтобы чувствовать исходящее от Виктора слабое тепло. Ему не хватало его так, что физически ныло все внутри. Сначала он боялся прикасаться. Потом начал с осторожностью, почти благоговейно, брать его руку в свою, переплетая пальцы, гладя его кожу, чувствуя подушечками пальцев каждый бугорок, каждую линию. Потом стал поправлять подушку — делая хоть что-то, в тщетной надежде, что это поможет.
В эту ночь к нему вернулся дар речи. Тихий, надтреснутый шепот разорвал монотонный гул аппаратуры.
— Тюш… — его голос сорвался на жалостный стон. Он сжал его руку сильнее, чувствуя, как его собственная предательски дрожит. — Ну сколько можно? Хватит уже валять дурака, просыпайся.
Слезы снова потекли сами, горячие и соленые. Он перебирал его пальцы, изучая каждый отпечаток, каждую черточку, словно впервые видя эту руку.
— Я боялся тебя. Очень боялся. Тогда… я не хотел обидеть. Я не думал, что ты так разозлишься. Я просто не хотел, чтобы твоя мама причинила тебе боль. Я переживал. Клянусь, никогда больше… Никогда не буду ничего решать без тебя.
За окном снова забарабанил противный, навязчивый дождь, вторивший его тоске.
— Я хочу забыть всё. Хочу, чтобы всё было как раньше. Я… я так сильно тебя люблю. Понимаешь? Люблю.
Он наклонился и прижался щекой к его ладони, втирая в его кожу свои слезы, оставляя на ней частичку своей души.
— Ты же тоже меня любишь… Ну проснись, я молю… Мы же так любим друг друга… — его слова уходили в пустоту, тону в шипении кислорода и писке монитора. — Когда проснешься… давай уедем. Куда-нибудь далеко. От всего этого. Будем отдыхать вдвоем. Нас никто не потревожит. Только ты и я. Давай?
Пальцы Артема, сжимавшие руку Виктора, вдруг почувствовали едва уловимое, крошечное движение. Легкий, едва заметный толчок пальца в ответ.
Артем замер, остолбенев. Он боялся дышать, боялся верить. Его взгляд устремился на лицо Виктора. И тогда он увидел ее — единственную, чистую, прозрачную слезу, которая медленно скатилась из уголка его глаза и исчезла в волосах. Слезу полную невыносимой борьбы и страдания где-то там, в глубине комы.
Сдавленное рыданье вырвалось из груди Артема. Он прижал ладонь Виктора к своим губам, целуя ее снова и снова, смеясь сквозь слезы, через которые он прошептал, глядя в его неподвижное лицо:
— Я жду тебя. Я всегда буду ждать.
///
Прошел почти месяц. Месяц тяжелых, ужасных дней, растянувшихся в бесконечную черно-белую полосу отчаяния. Каждый из этих дней впивался в Артема и Варю занозами тревоги, оставляя в душах лишь выжженную пустоту и тихий, почти неслышный шепот надежды.
И вот, в один из таких дней, когда за окном палаты светило на удивление яркое, почти наглое солнце, случилось чудо. Оно пришло не громом с небес, не вспышкой света, а тихим, едва заметным движением под белоснежной больничной простыней. Виктор открыл глаза.
Он открыл их медленно, веки были неподъемно тяжелыми, будто присыпанными свинцовой пылью. Свет, проникающий сквозь узкую щель ресниц, был слепящим и расплывчатым, но не пугающим. Он был теплым. И первое, что ощутил Виктор, продираясь сквозь паутину беспамятства, — это не боль, не страх, а чувство глубочайшего покоя. Он был не один.
Слегка помутневшим, карим глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы сфокусироваться. Он видел незнакомые очертания: белые стены, мерцающие мониторы, тихо пощелкивающую аппаратуру. И два дорогих силуэта, склонившихся друг к другу у его кровати.
Варя сидела на стуле, тихо разговаривая с Артемом, который, как всегда, расположился на своем посту у кровати, сгорбившись. Они говорили о нем. О пуле, о ранении, о том кошмарном дне, слова их были тихими, почти шепотом, но в них не было ни злости, ни упреков — лишь усталое, общее горе и робкая, едва теплящаяся надежда. Варя уже не злилась на Артема. Она понимала. Понимала все.
Виктор не мог пошевелиться, не мог издать ни звука — мешала ненавистная трубка в горле, дышащая за него. Но он мог слушать. И слышать эти два голоса, самые дорогие и любимые на свете, было для него величайшей музыкой. Где-то глубоко внутри, в самом сердце, затеплилась крошечная, едва заметная улыбка. Он был счастлив. Бесконечно, безгранично счастлив в этот миг. Он не понимал, сколько прошло времени, не осознавал до конца тяжести своего состояния. Он просто знал, что они здесь. Около него. И это было единственным, что имело значение.
Он снова закрыл глаза, не в силах бороться с накатывающей усталостью, но продолжал слушать, упиваясь каждым звуком.
— Врачи говорят, отек полностью прошел, — прошептала Варя, и в ее голосе прозвучал вопросительный, полный надежды оттенок. — Значит… значит, он скоро проснется?
Артем горько вздохнул, не отрывая взгляда от неподвижного лица Виктора. —Ну, если верить им… то да. Говорят, скоро. — Его собственный голос звучал глухо и безнадежно. Он уже боялся верить. Боялся снова обжечься.
— Слушай, смотри же, — Варя легонько ткнула его в бок, пытаясь развеять мрачное настроение. — Когда он проснется, ты его сразу же обнимешь и скажешь, как сильно любишь. Ты понял меня? Сразу же!
Артем тихо, почти неслышно кивнул, и его взгляд, полный неизбывной тоски, снова скользнул по лицу Виктора. —Постоянно буду говорить, — выдохнул он, и это было скорее обещанием самому себе, чем ей. — Каждый день. Каждую секунду.
И в этот самый миг его взгляд уловил то, во что он уже отчаялся поверить. В уголках губ Виктора, там, где кожа была истончена и бледна от долгой болезни, дрогнула тень. Сначала едва заметная, почти призрачная. Потом она стала явственнее — легкая, едва натянутая, но самая настоящая, самая прекрасная на свете улыбка.
У Артема перехватило дыхание. Сердце замерло на долю секунды, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Он замер, не веря своим глазам, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое, невозможное чудо.