Только по пятницам (1/2)

— С годовщиной тебя, Эзра!

Герман поднял вверх бокал с красным вином, улыбнувшись пустому стулу перед собой.

Тринадцатое октября. Ровно восемнадцать лет назад.

Требс догадывался, как выглядит со стороны. Он сидит тут уже почти час и временами говорит сам с собой. Если персонал ещё не вызвал копов — надо отдать должное их выдержке. В прошлом году его вышвырнули уже на пятнадцатой минуте.

Ресторан был ему не по карману. Сейчас ему вообще ничто не по карману. Вероятно, до следующего прихода Дженны придётся забыть о еде и любых других тратах. Но это того стоит. Ритуал. Единственный день в году, когда Герман не стеснялся открыто представлять, что Эзра существует в реальности. Требс заказывал вдвое больше, чем мог съесть в одиночестве, и игнорировал сочувствующие взгляды официантов, когда те уносили полные тарелки с остывшими блюдами. Пусть пялятся. Не каждый день приходится обслуживать психа. Пусть спасибо скажут, что он пока тихий. С возрастом, скорее всего, ситуация станет ещё мрачнее и тогда начнётся настоящее веселье.

Тупая боль в висках не проходила. После встречи с Гвен Герман перестал шутить, что у него дыра в башке, и начал всерьёз это подозревать. Или на фоне одиночества и регулярных запоев у него всё же начались реальные проблемы, и прямо сейчас крошечные метастазы пускают корни у него в мозгах, чтобы размножиться и прекратить мучения многострадального серого вещества. Смерти Герман не боялся.

— Вам принести ещё что-нибудь? — участливо спросила совсем юная официантка в белоснежной рубашке и чёрных брюках. — Желаете десерт?

Требс вопросительно посмотрел прямо, уточняя ответ у невидимого собеседника. Эзра любит десерты. Во всех историях он охотно поедал сладкое.

— Две панакоты, пожалуйста, — кивнул Герман.

Девушка кивнула, словно всё поняла, и удалилась.

Ничерта она не поняла.

Восемнадцать лет назад он только удивился и был даже чуточку горд самим собой и написанным за пару мгновений полноценным рассказом. Герман считал себя чуть ли не супергероем, пусть и способность какая-то нелепая. Подумаешь, другие и этого не могут. Хотелось кричать, рассказать всем, заставить всех познакомиться с историей маленького ничем не примечательного мальчика, гуляющего по французским полям.

Потом стало жутко. Справедливости ради, сам текст про Бостон был довольно жутким. Требс рос в полной благополучной семье и не мог даже представить, каково это — жить по-другому.

Это длилось так долго, затягивало так медленно, что Герман даже не заметил, когда стало слишком поздно. Перед сном он думал об Эзре, и Эзра же был первым, о ком он размышлял, проснувшись. Ривера стал проявляться в каких-то незначительных мелочах. Требс ходил к парикмахеру и думал, а не покрасить ли ему волосы в такой же цвет, как у Эзры? Герману задавали что-то прочитать на каникулах, а он мысленно отмечал, что Эзра уже это читал и ему не понравилось. Когда родители говорили про отпуск, Требс старался указывать на те страны, в которых когда-то бывал Ривера.

Глубже, глубже и глубже. Пока однажды ничего кроме этого не осталось. Друзья отдалялись, а новых заводить не получалось. Герман практически заставлял себя присматриваться к людям и искать в них что-то хорошее. Что-то, за что можно полюбить. Но разве могли они составить конкуренцию плоду его же воображения?

Принесли десерты, заставив прерваться от размышлений. Вместо кофе Требс попросил ещё бокал вина.

На самом деле быть лучше Эзры совсем несложно. Назвать его идеальным — вот это сложно. В первых рассказах он ещё был довольно милым, но со временем грубел, покрывался толстой коркой отчуждения и эгоизма. Холодный, бессердечный, знающий своё превосходство Ривера пользовался всем, что могла дать ему жизнь.

Если именно это его мозг решил считать за идеального мужчину, то он заслужил все метастазы.

Герман отломил вилкой небольшой кусок желейной массы и осторожно попробовал. Гадость. Молочное желе, которое притворяется чем-то более выдающимся. Обычный густой йогурт с дипломом о высшем образовании и в вечернем платье. Не понравилось ему, в общем.

Эзра наверняка нашёл бы что ответить. Поделился бы историей десерта и рассказал о том, какие великие люди его просто обожали. Вкус от этого бы не изменился, а вот отношение — вполне.

Ривера в целом гораздо умнее чем он. Забавно, да? Придумать персонажа, который превосходит тебя во всём. Эзра быстро схватывал, умело подстраиваясь под меняющиеся обстоятельства. Он много читал и, что не менее важно, понимал, о чём читает. А языки? Наверное, это какой-то врождённый скилл — обучаться новым языкам за минимальное время.

Сам Герман немного знал французский, мог сматериться на русском и, если слышал рядом итальянскую речь, почти безошибочно её определял. На этом всё.

К слову, тексты он писал на тех языках, на каких говорил Эзра в данном сочинении. Узнал об этом, правда, не так давно. Эмма однажды обнаружила одну из записей и не смогла прочесть. Требс удивился и спросил, как она дожила до такого возраста и не научилась читать. Не такой уж и неразборчивый у него почерк. Эмма тогда посмотрела на него как на психа. В последствии она только так на него и смотрела. Зато Герман выяснил, что история про Мюнхен восьмидесятых написана — вот так сюрприз! — на немецком. А ещё он обнаружил в себе какую-то странную форму дислексии и всё же признал, что вероятность того, что во время приступов в него вселяется демон, ненулевая.

— Могу я присесть?

Герман аж подпрыгнул. Рядом с его столиком топталась миловидная брюнетка в изящном чёрном платье и с ямочками на щеках.

Требс посмотрел по сторонам. Явно же не к нему обратились. Но нет, незнакомка продолжала стоять и смотреть на него с вопросом и надеждой во взгляде.

Допустим, по случаю он побрился, собрал волосы в хвост и оделся во всё чистое. Но, камон, это не отменяет того, что он сидит на свидании с самим собой, и на столе перед ним два десерта, один из которых он расковырял, а второй остался нетронутым. А, ну и пролитое на рубашку вино явно не добавляло шарма. Либо она слепая, либо… Других предположений нет.

— Я как раз собирался попросить счёт, — изобразил огорчение Герман. — Как-нибудь в другой раз.

— О, там отличная погода. Не хотите немного прогуляться?

Раздражение ударило по вискам. Требс виновато посмотрел на пустой стул. Ну нельзя так врываться в его ритуальный день, когда даже перед самим собой неохота притворяться нормальным, а уж перед посторонними тем более.

— Не знаю, откуда ты родом, — процедил Герман, — но если для тебя то, что сейчас творится на улице — отличная погода, я даже представить себе не могу это место.

В Портленде влажно, холодно и туманно. Из какого адского пекла вылезла эта дамочка, что ей тут так отлично? Вчера ветер поднялся такой силы, что Герман не на шутку испугался быть подхваченным и унесённым на ближайшее дерево. Обычный поход за сигаретами превратился в квест на выживание.

— Тут рядом есть парк, — настаивала девушка. — Или можно пойти на набережную.

Герман несколько раз моргнул и снова покосился по сторонам, как бы спрашивая, а не один ли он, часом, видит эту прелесть? Вроде бы не так много выпил, но никогда же не знаешь, в какой момент подсознание начнёт мочить новые фокусы.

Приставучая незнакомка всё никак не унималась. То ли не умеет воспринимать отказы, то ли отчаялась настолько, что готова увязаться за первым встречным.

— Тут рядом есть парк…

— Не надо повторять мне дважды, — буркнул Требс. — Мне и с первого было похуй и на тебя, и на парк.

Наконец-то аргумент дошёл до красивой головы молодой женщины. Она пролепетала скомканные слова извинений, зачем-то поклонилась и ушла.

Герман и сам не планировал больше задерживаться. Вино выпито, десерты съедены — можно и закругляться.

***

Панакота возникла в регионе Пьемонт на севере Италии и считается одним из старейших итальянских десертов. Её история насчитывает сотни лет, и изначально она готовилась из сливочного молока, сливок, сахара и желатина. Десерт имеет мягкую, кремовую и очень гладкую структуру.

Эзра любил панакоту, но сегодня кусок в горло не лез.

Ровно восемнадцать лет назад…

Кому как, видимо. Для Джулии с Тристаном, для мистера Гриффина, для всех остальных людей с этой стороны — ровно восемнадцать.

Сколько прошло для него, Ривера старался не думать.

Маверик с наслаждением опустил в рот ложку с десертом. Дело не только в том, что ему очень нравился вкус. Дело в этой встрече. Эзра давно уже не его пациент. Мистер Гриффин всё же вышел на пенсию, пусть и на пять лет позже, чем планировал. Поэтому ему дико льстило, что несмотря ни на что, Ривера продолжает приходить.

— Я обнаружил кое-что странное, — глотнув кофе, сказал Маверик.

Эзра поменял местами сложенные друг на друга ноги. Это кресло перекочевало домой к доктору Гриффину из его рабочего кабинета и было тем же креслом, в котором он мог целиком развалиться в детстве. Сейчас Ривера в него едва помещался.

— Опять про ту теорию с сознанием? — уточнил Эзра.

Маверик покачал головой. Высокомерный снисходительный тон бывшего пациента его огорчал, но мистер Гриффин признавал за Риверой право быть именно таким, какой он есть.

— Япония эпохи Эдо, — аккуратно проговорил Маверик. — Они использовали метод казни…

— Сакура, — отмахнулся Эзра. — Разрезание живота и повешение. Системы феодального правосудия не могли похвастать гуманностью.

— Я не об этом, — торопливо проговорил мистер Гриффин, слегка раздражённый тем, что его перебили. — В некоторых документах упоминается другой способ. Жертве делали надрез в районе живота и пересаживали туда цветок, размещая корни в желудочную полость. Всё делалось предельно аккуратно, чтобы как можно меньше навредить внутренним органам. После завершения процедуры хирург, он же палач, зашивал рану, и человек медленно умирал от кровотечения.

— Жертв чем-то опаивали? — деловито поинтересовался Ривера. — Иначе болевой шок закончил бы всё гораздо быстрее.

— Скорее всего, — стушевался Маверик. — Дело не столько в технике, сколько в самом цветке.

— Такка Шантрье? — не удивился Эзра. — Слишком заморочились. Растение редкое даже для родного ареала, к тому же крайне капризное. Цветы распускаются в лучшем случае на третий год после всхода ростков. Приговорённый рисковал умереть от старости и не дождаться правосудия.

— Нигде не указано, за какие именно преступления казнили подобным образом, — продолжил мистер Гриффин. — Я считаю, что…

— Это мог быть ритуал, — согласно кивнул Эзра. — Древний Китай, Османская империя, Средневековая Европа. Цветок чёрной летучей мыши встречался во многих культурах и так или иначе нёс с собой смерть.

— Ты знал…

— Нигде не написано, как именно проходили практики растягивания сна, — пожал плечами Ривера. — Полагаю, эксперименты были весьма разнообразными.

— Но зачем умирать? — растерянно прошептал мистер Гриффин. — Практика нужна, чтобы продлить жизнь.

— Думаю, жертвами были не те люди, которые пытались растянуть сон. Возможно, это просто подношение, плата или чудаковатое хобби.

— Существует гипотеза, — Маверик протёр лоб платком, начав заметно нервничать, — что сознание может быть квантовым феноменом, сохраняющимся даже после смерти…

— Ага, а зафиксированные всплески гамма-активности у умирающих — не что иное, как выход души из тела. Не понимаю, к чему ты клонишь?

— Эти теории предполагают, что сознание функционирует на более глубоком энергоэффективном уровне, чем ранее предполагалось, и…

Эзра улыбнулся, но на его улыбку было страшно смотреть. Мистер Гриффин внезапно поймал себя на мысли, что они поменялись местами. Ривера словно сидел напротив безнадёжно больного ребёнка и улыбался, однако в силу характера не мог скрыть высокомерие и старческий цинизм.

Внезапно в голову пришла другая, более чудовищная мысль: он совсем не знает человека, которого так легкомысленно пускает в свой дом. Эзра буквально рос у него на глазах, но то, что оставалось недоступным взгляду простого смертного, по кусочкам формировало личность, собранную из разных эпох и обстоятельств.

— Я понял, — Ривера посмотрел прямо ему в глаза. — Ты хочешь сказать, что сознание бессмертно. И где-то на отрезке существования конкретно моего сознания я провёл обряд, чтобы обучиться технике растягивания сна. Убил кого-то, пересадил Такку ему в живот и вуаля — я проживаю годы, тогда как для других проходит всего одна ночь.

— Ты знаешь, что я не могу хотеть этого сказать. Я рационалист. Мистические теории — нечто чуждое для моего объятого скепсисом разума.

— Но ты готов принять что угодно, лишь бы умереть, имея хоть какое-нибудь объяснение, — подытожил Эзра. — Наверное, я могу тебя понять. Но скажи мне, скептик Маверик Гриффин, если сознание бессмертно, и я на самом деле владею способностью проживать годы во снах уже очень давно, то где доказательства, что я не сплю прямо сейчас? Что, если на дворе, пусть будет, одна тысяча двести пятый год? Я уснул и вижу очередной сон, растянувшийся на десятилетия, внутри которого происходят другие растянутые сны, но гораздо короче?

— Здесь всё реально, — пробормотал загнанный в тупик пенсионер.

— Честное слово? — Ривера глотнул кофе, изящно оттопырив мизинец. — Во сне мозгу сложно прорисовать руки. Кисти могут выглядеть нелепо или появляются лишние пальцы. А если посмотреть под ноги — большую часть времени они будут парить над землёй. Я бы попросил рассказать об этом кому-то другому, потому что годами живу с идеально прорисованными руками и твёрдо стою на земле. Но почему-то мы с тобой признали снами именно мои путешествия, а не место, куда меня неизменно выкидывает. Так можно ли считать повторение декораций атрибутом настоящей реальности? Существует ли она вообще?

— Это целая гора вопросов…

— И вот ещё один. Самый философский. Насколько безнаказанно я должен себя ощущать, обладая подобным умением растягивать сны? Например, я могу убить тебя прямо сейчас. Или выйти на улицу и убить ещё с десяток человек. Что меня ждёт? Пожизненное? Но какой в этом толк, если я регулярно буду проводить годы на свободе в другом месте? И ничего при этом не терять. В моих снах еда на вкус такая же, как здесь. Секс остаётся сексом. Там точно так же можно пить, курить, нюхать. Я буду жить и развлекаться, а те, кто меня запер, об этом не узнают. И даже если меня казнят — в теории сознание бессмертно, как ты сам сказал. Я появлюсь на свет снова, и мой талант никуда не денется. Средняя продолжительность жизни в США — 77,5 лет. Для меня это невероятно много. Несколько столетий. Как сильно понимание этого должно развязать мне руки?

Глаза Маверика полезли из орбит. Он хотел поделиться с бывшим пациентом безобидной исторической справкой, касающемся цветка, о котором Ривера почему-то умалчивал первые годы их общения. Мистер Гриффин точно не мог даже подумать, что разговор зайдёт в такое мрачное русло.