Только по пятницам (2/2)

— Я не… знаю, — вынужденно признал вышедший на пенсию доктор.

И тут по лицу Эзры пробежала тень. Сцепленные в замок пальцы сжались ещё сильнее.

Маверик машинально отправил в рот кусок десерта, на этот раз не ощутив вкуса. Он посмотрел на собеседника новым взглядом. Ривера выглядел так, словно под этим недорогим, но идеально сидящим по фигуре костюмом, лоснящимися здоровьем волосами и маской холодного сарказма остался хрупкий скелет, не развалиться которому помогал только скотч.

— Вот и я не знаю, — признал Эзра, потянувшись за своей тарелкой с панакотой. — Но должен признать, что границы дозволенного для меня настолько тонкие, что порой я не вижу в них смысла. М-м-м, восхитительно! — наконец попробовал он десерт.

— Проблема феномена растянутого сна, — вздохнул мистер Гриффин, — в том, что его невозможно ни доказать, ни опровергнуть.

— Согласен. Есть вероятность, что я вожу тебя за нос вот уже восемнадцать лет. Только ради восхитительных десертов Дианы и твоей надувной лодки. Ты меня раскусил. Ассоциативное расстройство личности, маниакально-фантазийное расстройство, нарциссизм и манипулятивность.

— Патологическая ложь, — добавил Маверик.

— Это только по пятницам.

Мистер Гриффин против воли рассмеялся. А потом задумался, насколько тяжело было бы придумать подобную ложь в возрасте пяти лет, ни разу нигде не проколоться и поддерживать легенду долгие годы. Если это так, то Эзра — самый масштабный и высокоэффективный психопат не только за всю его карьеру, но и, вероятно, в этом тысячелетии.

— Как дела у родителей? — Маверик поставил на стол пустую тарелку.

Ривера торопливо доел десерт и залпом допил кофе.

Вопрос на самом деле довольно щепетильный, хоть и пытается притворяться безобидной светской болтовнёй. Тристан и Джулия — единственные люди, которые, по мнению Маверика, тянули его на эту сторону. Эзра был с этим в корне не согласен. Ему часто хотелось проснуться, но происходило подобное явно не потому, что он скучал по семье.

— Мне не нужен якорь, — отрезал Ривера. — Реальность не настолько кошмарна, чтобы пришлось заманивать меня сюда при помощи близких.

— Ты перевернул мой вопрос вверх ногами, — обиженно заметил мистер Гриффин.

— Они в порядке.

— И ты не чувствуешь себя одиноко после переезда?

— Мне одиноко, — кивнул Эзра. — Не только здесь, но и там. Сначала я запретил себе привязываться к кому-то, потому что скучать по близким — это невероятно утомительно. А затем я взрослел. Гораздо быстрее среднестатистического человека, и окружающие стали походить на несмышленых младенцев. Это раздражает. Если сказать более общей фразой, то звучать она будет так: «Я чувствую одиночество каждой клеткой своей непроглядно чёрной души, но люди меня дико бесят».

— Поэтично.

Разговор прервался вошедшей миссис Гриффин. Это была невероятно полная улыбчивая женщина с раскрасневшимся лицом, поинтересовавшаяся, не хотят ли достопочтенные джентльмены ещё чего-нибудь съесть или выпить. Не захотели.

— Хочешь поговорить о том приступе? — осторожно уточнил Маверик, когда за его супругой закрылась дверь.

— Это было не похоже ни на что из испытанного мною прежде, — покорно поддержал беседу Эзра. — Галлюцинация, я полагаю.

— Ты не ходил к врачу? Потеря сознания без видимых причин…

— Ты не хуже меня знаешь, что моя голова не подлежит ремонту, — беззаботно пожал плечами Ривера. — Рано или поздно рассудок меня покинет. И это был далеко не первый звоночек.

Мистер Гриффин сокрушенно помотал головой. Всякий раз ему казалось, что Эзра что-то недоговаривает, и это нормально — редко встретишь целиком открытого человека. Но сейчас… До Маверика дошло только сейчас.

— Ты не так давно вернулся… — свистящим эхом пролетело по комнате. — Откуда?

И снова облик Эзры изменился. С лица исчезли все краски. Взгляд помутнел, устремившись куда-то за спину собеседника.

— Что произошло? — с каким-то священным ужасом спросил Маверик. — Сколько ты там пробыл?..

Ривера резко задрал голову к потолку и расхохотался.

Никогда в жизни мистер Гриффин не обливался холодным потом, едва заслышав чей-то смех. А ведь он работал психиатром и встречал очень много взрывных реакций от пациентов.

***

Дорога домой из ресторана напоминала полосу препятствий. Герман врезался плечом в столб и чуть не упал. Вскоре выяснилось, что столб — никакой не столб, а чья-то рука. В затылок влепились ругательства. Требс поймал себя на лету, остановился и обернулся:

— Только не смейтесь, — пошатываясь, протянул он, не в силах сфокусировать взгляд, после чего шумно выдохнул, махнул рукой и разозлился: — Да похрен, смейтесь!

Никто не смеялся. Может, там вообще никого не было.

Одна тёмная улица сменяла другую. Герман шёл. Падал, не мог встать, полз. Колени не были благодарны. Вообще, вряд ли хоть одна часть тела была ему благодарна в тот вечер. Требс сшибал собой стены. Если каким-то чудом получалось пройти между ними, то сшибал мусорные баки, количество которых менялось при каждом моргании. Фонари жужжали, словно мухи. Лучше бы светили нормально, а то распространяли исключительно звуки.

Купленная по пути бутылка водки не помогла с координацией. Герман начал подозревать у себя наличие лишней пары ног, которые поссорились между собой и никак не могут решить, в какую сторону двигаться. Подворотни выглядели так привлекательно. Можно лечь к сырой стене, прижать эти непослушные ноги к животу и уснуть. Если повезёт, то просыпаться не придётся.

Ступени двоились. Лестница превратилась в бесконечный марафон, в котором Герман всеми силами старался посчитать ступени зубами, но инстинкты постоянно брали верх, и во время спуска у него получалось прикрывать голову.

— Дорогой, я дома! — странно гнусавым голосом пропел Требс, ввалившись, наконец, в студию.

Не разуваясь, Герман доковылял до дивана, рухнул на него и закурил. Эмма постоянно ворчала, что рано или поздно он уснёт с горящей сигаретой в руках. Эмма сильно проигрывала Эзре, который никогда не говорил подобной ерунды.

Дым потянулся к потолку. На самом потолке появились круги, расходящиеся из одной точки и растворяющиеся по мере увеличения радиуса.

— Ох, Эзра, — пьяно простонал Требс, — крепко же тебе досталось.

Последний рассказ был квинтэссенцией испытаний, выпавших на долю его воображаемого друга. Всего четыре года — не самый большой временной промежуток, охваченный в тексте, но зато какой. Эзра почти забыл собственное имя, потому что в секретной тюрьме к югу от Исфахана у заключённых нет имён — только номера. Заключённый номер 0306 — так его звали.

— Это тебе не мексиканский бордель, да? — Герман икнул, подавившись дымом.

Пытки, физические и моральные. Его держали в тёмной камере без окон и морили голодом. Время растворилось. Каждое утро начиналось с ожидания допроса и заканчивалось новой порцией боли. Иногда приходили охранники и избивали до потери сознания за малейшее нарушение.

Германа вырвало трижды во время чтения. Ему казалось, будто это его дыхание перехватывает очередным ударом по рёбрам. Словно это у него онемели руки и ноги, а жажда и сухость во рту превратились в извечных жизненных спутников.

— Мои родители чуть с ума не сошли, когда я написал о смерти Тэрона, — покачал головой Требс. — Может, посоветовать им взять пару уроков фарси и дать почитать последний мой шедевр? Вот будет умора.

Пальцы обожгло. С трудом поборов головокружение, Герман повернулся и бросил сигарету в пепельницу. От него несло кислятиной. Похоже, проблевался в пути. Что ж, бывало и хуже.

По крайней мере, его никогда не привязывали к стулу и не вызывали судороги и крики при помощи электрошокера. Он не мочился под себя, когда его кожу или ногти цепляли плоскогубцами. Его не били ремнём по спине, вызывая ощущение, будто разбивают молотом кости. Он не терял сознание, когда охранник менял тактику и внезапно обливал с ног до головы ледяной водой.

Не-а. Максимум, что ему угрожало — это захлебнуться собственной рвотой в пропахшем мочой переулке.

— Я бы хотел сказать, что ты заслужил, — протянул Герман, — но такого никто не заслуживает.

Эзра неплохо держался. Его тело всё время покрывали кровь и рвота, он кричал от боли, задыхался желанием прекратить всё это, но внутри него оставался какой-то несгибаемый стержень. Даже в тех условиях Ривера умудрился сохранить рассудок, чего Герман никак не мог сказать про себя.

За прошедшие годы он буквально сросся с текстами. Пусть их и писал кто-то другой, но для Требса они стали частью его собственного мира. Самой главной, если на то что пошло. Мучения Эзры рвали его на части, но Герман не смог заставить себя перестать читать. Жгучая боль Риверы стала и его болью тоже, а он боль переносил куда хуже.

Иногда мучители смеялись над ним. И Эзра начинал смеяться вместе с ними. На тех строчках Германа выворачивало наизнанку. Ему казалось, что Ривера вот-вот сломается, и Требс несомненно сломался бы вместе с ним. Тот смех, который читатель никак не мог слышать в реальности, заставлял кровь стынуть в жилах; он рождался прямо у него в голове и методично проходился ножом по всем шестидесяти тысячам миль кровеносных сосудов в теле.

Эзра часто называл свою голову «механизмом, не поддающимся ремонту». Герман свою предпочитал считать «безнадёжно сломанной».

Какой-то звук отвлёк от воспоминаний. Потребовалось несколько долгих секунд, в течение которых Требс тупо пялился в потолок, чтобы понять — телефон.

Время давно перевалило за полночь. Герман хихикнул, подумав, что так поздно звонить ему могут только призраки, а его все сегодня тут.

Звонили не призраки. Это была Дженна. А лучше бы всё-таки призраки.

— Ты на часы смотрела? — попробовал прикинуться сонным Герман.

На том конце провода раздался сдавленный писк. Требс резко протрезвел.

— Мама? Что случилось? Что-то с папой?

Молчание, прерываемое тихими всхлипами, не на шутку испугало. Увлеченный собственным замкнутым миром Герман редко думал о тех, кто его окружал, но почему-то сейчас настойчивой трелью в голове проносилось: «Пора на поверхность. Дело дрянь».

— Где ты был? Я весь день не могу до тебя дозвониться, — прерываясь на каждом слове, проговорила Дженна.

Требс никогда не брал телефон на свидания с Эзрой. Если задуматься, он вообще редко носил с собой телефон. Ему почти никто никогда не звонил, а другие виды развлечений, доступные с гаджетов, его не интересовали. Но объяснять это матери в тысячный раз не хотелось. На место паники пришло раздражение. Дженна просто опять решила, что с ним что-то случилось, и перенервничала. Только и всего.

— Давай утром…

— Ко мне приходили из полиции.

— Что? Почему к тебе?..

— Гвен мертва, — загробным голосом сообщила Дженна.

— Мам, — сглотнул Герман. — Старики умирают. Это нормально. Ей на вид лет двести, а по документам наверняка и того больше. Копам заняться больше нечем?

— Её убили, — со свистом произнесла миссис Требс. — Убили!

— Это явно какое-то недоразумение…

— Герман. Ей цветок в живот посадили.

Телефон выпал из рук и со стуком прокатился по полу. Голос матери ещё доносился из динамиков, но Герман уже не понимал, что она говорит.

Он вскочил и едва успел добежать до туалета, где его снова вырвало. Требс вытер рот рукавом рубашки, подышал часто-часто и снова навис над унитазом.

Когда наконец желудок немного успокоился, Герман, повинуясь странному наваждению, поднялся, посмотрел в зеркало и медленно расстегнул пуговицы дрожащими пальцами.

Бледный живот с островком тёмных вьющихся волос. Впалый, словно внутри ничего нет. Таким Требс привык его видеть. Однако сейчас ему казалось, что живот раздуло, что рядом с пупком кожа движется, будто под ней устроили дискотеку черви. Только это не черви. Это корни пытаются пробить себе дорогу к свету.

Герман сполз на пол, обхватил голову руками и взвыл.