Со мной всё в порядке (1/2)

— Открой пожалуйста! Я знаю, что ты там!

Герман почесал небритую щеку, с силой затянувшись. Видеться с матерью совсем не хотелось. К тому же он догадывался, что она скажет. Так жить нельзя, нужно обратиться за помощью, он губит себя и катится в пропасть.

Это они уже проходили.

В десять лет у него получилось отмазаться от похода к психологу. Сломанная накануне рука сильно этому поспособствовала. Потом Герман соврал, что написал рассказ ради шутки и нет в этом совсем ничего странного.

Родители успокоились, он и сам успокоился. Приступы не повторялись несколько месяцев. Затем всё сначала: мгновение отключки и текст, написанный за неимением под рукой чистой тетради в учебнике по английскому.

— Нам нужно поговорить! — стук стал настойчивее. — Ты не можешь сидеть там вечно!

Или может?

Герман невесело усмехнулся, потянувшись за новой сигаретой.

Сначала всё казалось безобидными играми подсознания. Ну нравится ему в моменты отключки писать рассказы о жизни незнакомого человека, что тут такого? В конце концов, вреда от этого нет.

Так ему казалось. Пока в один прекрасный день Герман не поймал себя на том, что постоянно выглядывает кого-то в толпе. Куда бы он ни шёл, чем бы ни занимался, где-то в глубине грызло навязчивое ожидание.

Требс хотел найти Эзру.

Открытие настолько шокировало, что Герман первым делом выкинул все написанные к тому моменту тексты. Тогда их было три. Из головы это выкинуть оказалось сложнее.

— Пожалуйста, сынок, давай поговорим.

Герман швырнул так и не зажжённую сигарету на стол и поднялся.

На шум скоро сбегутся соседи, а его и без того считают слегка чокнутым.

Требс перевёл взгляд на стену и подумал, что не так уж и сильно они ошибаются.

Дженна ворвалась в тесную студию, которую её сын арендовал за шестьсот баксов в месяц, и застыла посреди комнаты, в ужасе зажав рот.

— Не драматизируй, — отмахнулся Герман. — Присаживайся.

Миссис Требс стекла в кресло, продолжая таращиться на сына так, словно у него внезапно изменилось количество глаз. Раз в шесть, судя по уровню шока.

Герман подумал, не стоило ли сперва прибраться и сорвать со стен часть своих художеств, но лишь послал самого себя к чёрту. Пусть лучше Дженна сама всё увидит, поймёт, что спасать тут некого, и свалит.

— Что?.. Что это такое? — дрожащим голосом спросила гостья.

Чиркнув зажигалкой, Требс закурил, притворяясь, что раздумывает над ответом. Однако сказать ему было нечего. Что это такое? Это рисунки. Корявые, однотипные и слегка пугающие, если не знать их предысторию. Часть уже пожелтела, что говорит о том, что сходить с ума недоделанный художник начал не прошлым вечером.

На самом деле Герман и сам не знал, зачем продолжает рисовать. Всякий раз выходило одно и то же: овал головы, шея и волосы, которые он изображал белым карандашом, и издалека их даже не видно. Как бы он ни пытался расшевелить в мозгах лицо Эзры — ничего не выходило. А пытался он много. Часть рисунков на стене не поместилась и валялась в коробке под кроватью. Похоже, без хирургического вмешательства не обойтись: нужно срочно сделать дырку в голове и посветить фонариком на серое вещество, если оно вообще там осталось. Где-то же должен быть ответ, почему у него не получается спокойно жить в гармонии с самим собой и тянет к несуществующему человеку.

— Как дела, мам?

— Так жить нельзя.

Ну вот. Что он говорил? Слово в слово. Что по телефону, что при личных встречах, Дженна всегда начинала разговор с одной и той же фразы. Ренард хоть иногда проявлял фантазию и мог вступить со слов: «Ты издеваешься? Сколько можно терять работу?»

— У меня всё хорошо, спасибо, что навестила.

— Тебе нужна помощь.

Записывает она куда-то алгоритм, что ли?

Герман не мог сказать точно, почему так упрямо отказывается от помощи. Протечки в собственной голове он заметил давно и признал их. Однако что-то противилось обращаться к докторам. Возможно, какая-то часть него — самая бестолковая — боялась, что врачи помогут. И тогда Эзра исчезнет. Насколько это тупо — хотеть, чтобы кто-то съехал из твоего подсознания, и при этом самостоятельно запирать его там на ключ?

— У меня есть крыша над головой, еда и я пока не разгуливаю по улицам голышом, — перечислил свои заслуги Требс. — Всё на самом деле прекрасно.

Дженна с сомнением покосилась на кухонный остров, заваленный всяким хламом, на разбросанные повсюду жестяные банки, обёртки от шоколадных батончиков и коробки из-под пиццы. На сына она не смотрела. Взгляд блуждал по студии, замирал в какой-нибудь рандомной точке у него над головой или опускался на собственные колени.

Герман не винил мать. Он и сам не любил на себя смотреть. Кожа посерела. Так бывает, если скуриваешь по две пачки сигарет в день и почти не выходишь на свежий воздух. Волосы безжизненной тусклой массой лежали на плечах. Он больше похож на мёртвого, чем на живого. Деревянный каракас, который зачем-то умеет моргать и разговаривать.

— Ты сам себя губишь, — прошелестела миссис Требс. — Куда ты катишься?

— В пропасть, — напомнил Герман. — Забыла?

Почему до родителей никак не доходит? Того милого неусидчивого пупсика, что был зависим от них, больше нет. Есть двадцативосьмилетний мужик со всеми признаками одержимости, который выглядит в лучшем случае на сорок с хвостиком, пахнет перегаром и сигаретами.

Наверное, они его любят и действительно беспокоятся. Уставшая совесть подала признаки жизни. Мама с папой ни в чём не виноваты. Ни Дженна, ни Ренард никогда не делали ему ничего плохого. И даже сейчас, когда отношения очевидно разладились, продолжают помогать финансово и стараются присматривать.

— Прости, — Герман выдавил кривую улыбку. — Я плохо спал.

Такое себе оправдание. К тому же, откровенная ложь. Требс никогда не спал плохо. Быстро — вот более подходящее слово. Он едва успевает уронить голову на подушку, как звенит будильник. Ни снов, ни кошмаров, ни внезапных пробуждений. Хоть бы паралич разок посетил, в самом-то деле.

— Кто этот человек? — набравшись смелости, спросила Дженна, мотнув головой на стену. — Что с тобой происходит?

Столько отчаяния и беспомощности в голосе, что Германа замутило. Он бы и рад дать матери ответы, только сам их не знает.

Кто этот человек?

Мальчик из французской деревушки? Пацан, живущий в неблагополучной семье в Бостоне? Подросток, рисующий — намного лучше него — пейзажи в итальянской провинции? Молодой немецкий композитор? Математик из Сан-Франциско? Или всё-таки тот, о ком Герман боялся даже думать? Да-да. Главный герой его рассказов не всегда поступал правильно. В Каракасе жила та версия Эзры, которая отчаялась настолько, что слетела с катушек.

Что с ним происходит?

Почему он с десяти лет будто соседствует с незнакомым человеком? И сосед этот ему не нравится, однако и вышвырнуть его не получается.

А ещё, когда в текстах начали появляться сцены секса, Герман впал в ярость. По ощущениям, ему вонзили нож в спину и несколько раз провернули. У него физически не получалось думать ни о ком, кроме Эзры, а Эзра… Ублюдок, вот он кто. Женщины и мужчины. Иногда пары. Иногда больше чем пара. Ривера вообще ни в чём себе не отказывал. В тот период Требс психанул и решил, что сделает всё возможное, но не напишет больше ни строчки. Выбросил все ручки и тетради, а когда приступ повторился — оказалось, что он искромсал обои ножом для бумаг. Больше Герман таких экспериментов не проводил.

— Я в порядке, — как мантру повторил Требс, словно кто-то рано или поздно мог ему поверить. — Это просто стиль рисования у меня такой. Лица не получаются, поэтому останавливаюсь на головах.

— С тобой что-то произошло, да? — Дженна начала тихонько всхлипывать. — Тебе сделали больно? Когда ты был маленьким? Есть специальные центры, которые…

— Стоп-стоп-стоп. — Герман поперхнулся дымом, закашлял, выбросил окурок и постучал кулаком по груди. — Тормози. Клянусь Богом, что никакой растлитель не заманивал меня в свой фургон при помощи мармеладных мишек. Если бы меня изнасиловали, я бы сказал.

Миссис Требс вздрогнула и зажмурилась. Вероятно, картина, как её сына заталкивают в фургон, отчётливо встала перед глазами.

Герман только покачал головой.

Вообще, предположение довольно логичное. Или нет. Травмированные люди часто рисуют себе напоминания и вешают их на стены, чтобы уж точно не забыть о случившемся?

— Эмма звонила, — выдохнула Дженна, решив сменить тему. — Спрашивала, как ты.

Формулировка, скорее всего, была не такой. Эмма могла поинтересоваться, не сдох ли он в ближайшей канаве и не пора ли скидывать деньги на похороны.

Герман не знал, зачем бывшая жена поддерживает связь с его родителями. Брак был настоящей катастрофой, и Требс с удовольствием вычеркнул бы тот период из жизни. Хоть в чём-то они с Эммой были согласны.

И всё-таки он сволочь. Кто женится в двадцать один только ради желания отомстить персонажу из собственной головы? Герман, ублюдок, ты мне всю жизнь испортил, Требс!

Эзра хотя бы никого не обманывал и не изображал чувства. Трахался и всё. Иногда даже имён не узнавал. Ему достаточно обменяться с кем-то взглядами в ночном клубе, улыбнуться, кивнуть — и вот уже они заходят в кабинку туалета, а человек встаёт на колени.

Требс ощутил новую волну ярости. Горло наполнилось желчью. Очень хотелось сплюнуть, но делать это на глазах у матери — явный перебор.

— Скажи, что у меня всё прекрасно, — выговорил Герман. — Жив, здоров, полон сил и энергии. В спортзал теперь хожу.

Дженна покачала головой, сильнее вцепившись пальцами в сумочку. Видно, как ей непросто сидеть тут и говорить с сыном, но и уйти она не могла. Захотелось спросить, зачем она продолжает себя мучить и почему не может вычеркнуть из жизни нерадивого отпрыска. Впрочем, Герман догадывался почему. Ну не такой он сухарь, чтобы этого не понять. К тому же, он и сам не может вычеркнуть из жизни гораздо менее важного и менее реального человека.

— Милый, ты же знаешь, что мы с отцом всегда готовы тебя выслушать?

— Знаю. И ценю это. Правда.

Только тут мало просто открыть рот и начать говорить, чтобы тебя услышали. Однажды он попытался поделиться с родителями своей проблемой, хотя и за проблему-то тогда это не считал, а его сразу поволокли к доктору. Попытались приволочь. С тех пор этих проблем навалилось столько, что все доктора в городе могут разгребать до пенсии.

Герман представил себе сеанс и горько усмехнулся.

— Я хочу помочь, — прошелестела гостья.

— Мне не нужна помощь.

Насколько неубедительно звучит эта фраза из уст того, кто живёт в свинарнике, питается как попало и рисует криповые каракули? Это Дженна ещё не открывала холодильник и не знает, что он не работает, а внутри лежат тетради с историями про Эзру.

Естественно, она ему не поверила.

— Недавно моя подруга…

Герман заметно напрягся.

— Только не начинай…

— Рассказала про женщину…

— Мам!

— Просто поговори с ней! — воскликнула Дженна.

— С кем? С гадалкой? Или на этот раз будет шаманка? Выйдем с бубном во двор и станцуем танго? Голову мою это не вылечит, но зато сможем вызвать дождь. Представь, что я сказал это без крика.

— Она лечит через сон, — осторожно уточнила миссис Требс. — Её практики…

— И ты действительно веришь в это? — Герман оттянул нижние веки. — Я лягу спать, она пошепчет мне в ухо — и всё? Проснусь нормальным человеком? Или во сне она вскроет мне череп, вытащит мозг, промоет и засунет обратно?

— Она может контролировать сны, — настаивала Дженна. — Делать их направленными. Во время сеанса человек проживает свои потрясения и справляется с ними. Попробуй, прошу тебя.

— Что ещё она лечит? Алкоголизм, запор, диарею?

— Герман.

— Ну что, Герман? Ты серьёзно хочешь отправить меня на встречу с какой-то шарлатанкой?

— Она не шарлатанка. К ней стекаются люди со всей страны, но она мало кого берёт. От неё возвращаются другими людьми.

Тон матери стал умоляющим. Герман устало прикрыл веки.

Терять ему, в общем-то, нечего. Четыре месяца назад он потерял работу и окончально выпал из реальности. Дни проходят за перечитываем историй про Эзру, а ночи пролетают как один короткий миг. Может, его напоят какой-нибудь дурью и покажут первый сон за восемнадцать лет? А если получится в этом сне встретиться с предметом своего наваждения…

Сложно сказать, что тогда будет.

По мере взросления отношение Германа к Эзре постоянно менялось. Иногда ему хотелось выть от раздирающего душу желания обнять его или прикоснуться. Порой Требс думал, что если Ривера существует, то ему захочется немедленно свернуть ему шею. Он любил и ненавидел его в равной степени, что, вероятно, не совсем здоровое поведение. Испытывать такие сильные чувства к призраку — то ещё безумие.

А если наркота будет настолько убойной, что Эзра исчезнет? Останутся только уже существующие записи, а продолжения истории он никогда не увидит?

Тогда лучше вообще не просыпаться. Герман и так беспокоился, если интервалы между приступами становились длиннее, и всякий раз вздрагивал от мысли, что очередной текст станет последним. Это же придётся настоящих друзей заводить — ужас-то какой!

— Я тут тебе принесла, — Дженна открыла сумочку и достала белый конверт, — немного. Оплатить жильё и на продукты, — она положила конверт на стол, по-прежнему не глядя на сына. — Кушай хорошо, ладно?

— Спасибо. Я отлично питаюсь.

По выпирающим рёбрам этого, вероятно, не скажешь. Как и по тому, что плитой в этой студии ни разу не пользовались с момента заезда нового жильца. Но, наверное, Дженна уже привыкла не верить всему, что говорит её сын. К тому же, он не то чтобы старается кого-то обмануть.

— Так ты согласен? — с надеждой спросила миссис Требс. — Съездим в Норфилд? Прошу, это всего на один день.

После взятки сложнее отказывать, если что. Герман укоризненно посмотрел на мать. Нельзя так людьми манипулировать, даже если пытаешься им помочь.

Впрочем, та ведьма вроде как многим отказывает. Вероятно, это может быть просто напрасной тратой времени, а времени у него предостаточно. Только Герман трезво оценивал уровень своего везения и почему-то не сомневался, что попадёт в число избранных, кого сумасшедшая ясновидящая, или кто она там, согласится взять в оборот.

***

Поездка случилась через неделю. Германа так и подмывало притвориться, что забыл данное обещание, вырубить телефон и уйти в подполье. Поступить так не позволила опять не к месту проснувшаяся совесть. Ну что ему, сложно дать родителям надежду и сделать вид, что он не сдался и готов бороться? К тому же, пять штук — куда больше, чем Дженна приносила обычно. Совесть тоже это учла.

Норфилд оказался забытым богом местом, окружённым лесами и затянутым туманом. Требс не приходил в экстаз от родного Портленда, однако резко начал по нему скучать. Там хотя бы не все дома выглядят, как жертвы прерванной беременности, брошенные на произвол судьбы, а в воздухе не витает сладковатый запах гнили, от которого моментально затошнило. Несколько часов пути по извилистому шоссе, усыпанному камнями и обрамлённому мёртвыми деревьями, тоже не дали дополнительных звёзд деревушке. Дженну, казалось, вообще ничего не смущало, и с самого утра она буквально светилась от счастья. Герман восторга разделить не мог, как ни старался. По обстановке вообще непонятно: лечить его привезли или пытать, что весьма плохо сказывалось на благоприятном настрое.

— Может, её дома нет? — с сомнением проговорил Герман, глядя на полуразвалившееся строение с покосившейся крышей. — Уехала на шабаш и сейчас отжигает на каком-нибудь болоте?

Дженна первой поднялась по скрипучим ступенькам и решительно постучала. Внутри дома послышался звук шагов. Дверь отворилась с каким-то странным стоном. Словно дому больно и он не хочет никого впускать.

К ним вышла высохшая старуха с изрезанным морщинами лицом и мутным взглядом, закутанная в одеяло. Герман застыл как вкопанный. Волосы ведьмы отливали серебром, доставали ей до пяток и путались подобно паутине.

Требс резко осадил самого себя. Седые волосы — это нормально для такой развалины. Вообще, седина — это естественное явление. Вон, у Дженны уже появилось несколько седых прядок, а Ренард наверняка был бы уже весь седой, если бы не облысел. Можно хотя бы попытаться мыслить, как нормальный человек, и не искать сходства с Эзрой вообще во всём вокруг.

И тут словно тучи устали висеть тяжёлыми серыми кучами и все разом рухнули ему на голову. Из дома потянулся запах. Тонкий, слабый, но всё равно мерзкий.

Герман резко сорвался с места и без разрешения залетел внутрь, игнорируя испуганный крик матери и ворчание старухи. Светло. Даже странно, что в такой дыре есть электричество. Лампы расставлены по углам и даже на подоконнике. И влажно. Как и должно быть в месте, где растёт Такка Шантрье. Цветок чёрной летучей мыши — неизменный атрибут каждой истории про Эзру. Странные, угрюмые цветы — Герман насчитал не меньше шести горшков, — о которых он размышлял едва ли не чаще, чем думал об Эзре, невозмутимо тянулись к потолку и смотрели на него своими тёмными вычурными лепестками. Так вот, что за практики использует ведьма. Цветы чёрной летучей мыши содержат много алкалоидов, и с их помощью, по легендам, древние шаманы входили в транс.

— Глаза потустороннего мира, что наблюдают за каждым, кто на них смотрит, — раздалось за спиной. — Где ты видел этот цветок?

Требс подпрыгнул и обернулся. Дженна в ступоре пялилась на цветы. Старуха невозмутимо смотрела прямо в глаза Германа. Он сам теперь внимательнее таращился на ведьму, пытаясь хоть что-то прочесть в её мутных серых глазах.

— В ботаническом саду, — сглотнув, отозвался Герман, когда понял, что от него всё же ждут ответа.

— И нигде больше? — с нажимом спросила хозяйка дома. — Уверен?

— Я… — во рту пересохло. Герман не стал ждать приглашения и плюхнулся в низкое кресло. — Я не видел. Я… Только писал о нём. В своих… Рассказах.

— О господи.

Старуха покачала головой. Теперь в её глазах можно было различить жалость.

— Милая, ты не подождёшь снаружи? — она через плечо обратилась к Дженне. — Мне нужно поговорить с этим ребёнком наедине.

Герман поборол инфантильное желание попросить мать не оставлять его одного. Реакция ведьмы намекнула, что она что-то про него поняла. И похоже, это что-то ему не понравится.

Миссис Требс поспешно удалилась, бросив сыну, что будет в машине.

Старуха села напротив гостя и ещё раз покачала головой, несколько раз цокнув языком.

— Меня зовут Гвен.

— Герман.

— Давно это с тобой началось, Герман?