Бог без комплексов (1/2)
Съёмочный день (или уже вечер, ночь?...) у Марка в разгаре.
Жаркий павильон, черные камеры, свет в лицо, костюмеры нервно проверяют реквизит в последний раз перед командой ”мотор”.
Сегодня начались съёмки эпизода великого бала. Градус напряжения — зашкаливающий.
Перерыв пятнадцать минут.
Актёры шепчутся в углу, ассистенты в телефонах, кто-то из горячих блогеров делает селфи — «на съёмках у Коэна. Без подробностей».
И Марк видит это краем глаза — и застывает.
Сжимает папку в руке так, что хрустит переплёт.
Он поворачивается к ним.
Не орёт сразу — сначала этот ледяной взгляд. Тот самый, который может прожечь без единого слова.
Обводит этим самым взглядом массовку. Второстепенный состав.
И основой.
Произносит ровно, глухо, но слышно каждому, потому что замолкают все:
— Смотрите-ка… Мои гении...Мои
...звёзды… Вы пришли сюда позировать для инсты?!
Кто-то бормочет что-то под нос — «Да мы просто…».
Марка не устраиваает «просто».
И вот тогда — взрыв.
Он швыряет папку в стену, идёт к ним медленно, и заполняет пространство павильона.
Марк рычит, но каждое слово отточено:
— Я не для того ращу вас, придурки, чтобы вы позировали для лайков! Не для того я своё горло рву сутками, чтобы вы продавали себя в сторис, как дешёвый глянец!
Он останавливается в шаге от Ренона, от Билла, от Дэниэла — каждый знает, что сейчас может прилететь любому.
Коэн почти орёт отрывисто, с ненавистью, но в этой ненависти — парадоксальная вера в них:
— Вы здесь служите искусству кино!Оставляете свою душу! И если вам нечего дать, кроме своих грёбаных фильтров — катитесь к чёрту! Сейчас!!
Он замолкает.
Павильон звенит от тишины — даже камеры не щёлкают.
Никто не двигается.
Все смотрят на него так, будто увидели не человека, а бога войны.
А он вдруг хрипло усмехается, отходит на пару шагов, поднимает руку и щёлкает пальцами:
— Телефоны — убрать. Касается всех на площадке. Вы меня слышали. Не в карманы, а в локеры!
Народ засуетился. Приказ исполнен мгновенно.
— Свет. Грим поправить Сцена — с начала.
И никто не смеет больше даже думать о телефоне.
***
Следующий перерыв в два часа. Но — не для Коэна. У него в кабинете на длинном столе — раскадровки, схемы, ноутбуки, чашки с холодным кофе и остатки нервной системы отдела спецэффектов.
В углу — Стив, двадцать шесть лет, заучка в очках, ассистент спецэффектов который три ночи не спал и сейчас решает, жить или погибнуть героем. Он выбирает второй вариант и, набирая храбрость, обращается к Марку:
— Сэр, мы подумали, что... можно добавить вспышки адского пламени — рандомно, асимметрично... сквозь пол, стены...
Пауза.
Марк поднимает глаза. Медленно. Очень медленно. Стив продолжает
уже тише, чувствуя, как волна ужаса подступает:
—...и... немного пиротехники.
(ещё тише)
— ...и порывы урагана... чтобы создать атмосферу хаоса.
Тишина. Очень. Долгая. Тишина.
Марк не повышает голоса вообще.
Почти шепчет:
— Адское пламя…На балу у сатаны...гениально. Революционно! — и бьёт кулаком по столу —вы хотите, чтобы публика смотрела только на... спецэффекты?
Стив, который уже жалел, что вызвался ответил шёпотом:
— Н-нет, сэр…
Марк резко обернулся:
— Вы все сейчас идёте вон.
Через три часа принесёте мне новую концепцию. Без вспышек. Без ураганов. Сдержанно. Элегантно. Академически точно. Если я хотя бы увижу ещё один кадр CGI-трэша, вы полетите не в вымышленный ад, а в судебный. С моими адвокатами. За профессиональное несоответствие. Это ещё хуже.
Поняли?
— Да, сэр. — это прозвучало хором как в армии.
— Свободны. И закройте дверь. С той стороны.
***
Он сам монтирует трейлер.
Кадр за кадром. Сценарий у него в голове. Музыка — в крови.
Никаких помощников.
Только маэстро и его искусство. Он бормочет, сам не замечая, что вслух:
— Мы покажем им. Не спецэффекты. Истину.
***
Марк всё ещё в студии.
Не звонил с утра.
Не писал. Не успел. Не потому что не хотел — потому что не успевал дышать.
Эмма стоит у окна. Смотрит в темноту.
Пишет сообщение. Долго. Стирает. Пишет другое. Отправляет:
“Всё хорошо. Просто устала.”
Пауза. Она видит, что сообщение прочитано. Но ответа нет.
А потом, спустя десять минут:
“Прости. Утром буду дома. Я тебя слышу. Я тебя люблю.”
И этого… почти достаточно.
***
Он открыл дверь своим ключом.
Тихо. Почти на цыпочках.
У него за спиной — тридцать шесть часов без сна, шесть утверждённых монтажных блоков, три встречи с инвесторами, один сорванный голос, и ни одной секунды на неё.
А сейчас — она.
Гостиная залита полумраком.
Книжные полки вздымаются по стенам до самого потолка. Золотые буквы на корешках романов ловят свет уличного фонаря. Здесь пахнет бумагой, её парфюмом, и чуть-чуть усталостью.
На диване — Эмма.
Скручена в плед, уткнувшись лицом в подушку. Одна нога свесилась вниз, чулки не сняты. На кофейном столике — недопитый чай и её очки. Подбородок опирается на раскрытую книгу — «Уравнения хаоса и другие любовные истории».
Он опускается на колени.
Осторожно. Почти как в храме.
Взгляд скользит по её щеке, по запястью. Грудь поднимается и опускается ровно. Глаза закрыты. Она даже во сне напряжена.
Он хочет её разбудить.
Поднять. Перенести в спальню.
Дать нормальную подушку, воды.
Но рука, уже протянутая к её плечу — останавливается.
”А что, если... просто минуту?...”
Он садится на край дивана. Потом — ложится рядом с женой.
Неудобно. Угол впивается в рёбра.
Её волосы падают ему на лицо. Она тянется к нему во сне. Не просыпаясь. Не зная. Но доверяя.
И он сдается.
Расслабляется всем телом.
Плечи опускаются. Лоб касается её виска. Впервые за три дня он чувствует, как снова дышит.
***
Эмма просыпается первой ровно в семь часов.
Её спина прижата к его груди. Его рука крепко держит её за талию. Марк спит. Глубоко. Без звука. Он даже не снял часы. Пиджак скомкан на полу. Его лицо рядом. Усталое, но спокойное.
Она прижимается крепче.
И впервые за несколько дней— не плачет, проснувшись потому что анализ отрицательный.
”А чего ты хотела, Риверс? Чтобы у тебя хоть что-то нормально получилось?”
Рыдания всё—таки подступают к горлу.
***
Позже Эмма находит мужа в домашнем спортзале: белая майка промокла на груди, волосы чуть влажные от пота. Он работает в тишине, ритмично, методично, будто выжимает из себя остатки усталости.
Плечи, бицепсы, грудь — движутся в такт его дыханию, как хорошо отлаженный механизм.
Марк Коэн, бог деталей, перфекционист, её кошмар и любовь всей её жизни...
Она молча прислоняется к дверному косяку.
В пижаме, с кофейной кружкой в руках. Лицо всё ещё нежное, утреннее, но взгляд уже острый.
— Ты в курсе, что даже штанга тебя боится? — лениво произносит она.
— Потому что я умею правильно договариваться и с металлом. В отличие от некоторых.
Он ставит гантели на место. Подходит к ней, приподнимает подбородок пальцем.
— Доброе утро, Риверс.
— Не такое уж и доброе. — она отпивает кофе. — Мне пришло письмо от организаторов твоего награждения на церемонии ”Почетный доктор наук в Калифорнийском Университете.”
Honoris causa. — она говорит как будто это проклятье. — У них там банкет, танцы, сцена, камера, свет, фанфары... и я падаю в обморок. Всё, как ты любишь.
Он только смотрит на неё, почти не дыша. Потом хмыкает:
— Ты драматизируешь.
— Я — математик. Мы не драматизируем, мы анализируем катастрофу заранее.
— Ты будешь блистать.
— Я споткнусь на лестнице, напугаю ректора, скажу что-то ужасное и стану мемом.
Он молчит. Подходит ближе.
— Боишься?
— Угу.
— Не хочешь?
— Совсем.
— А если я рядом?
— ...Чуть меньше. Но всё равно не хочу. Возьми лучше эскортницу.
Он выдыхает. Потом резко — без предупреждения — берёт её за руку.
— Иди сюда.
— Куда?
— Учиться танцевать.
— Сейчас?! В твоём спортзале?! В пижаме?!
— Лучше, чем в бальном зале перед сотней камер. Honoris Causa — это только начало. У нас впереди ещё премьера, Оскар, Канны...
Он тянет её к себе.
Она сопротивляется, но не по-настоящему.
— Марк, я не умею танцевать.
— Тебе это кажется.
— Я реально не умею.
— Ты умеешь двигаться. А дальше — вопрос доверия.
Он берёт её за талию, другую руку — в свою. Его ладони уверенные, сильные.
— Дай мне вести.
— Как всегда?
— Именно.
Он держит её правильно.
Вытягивает ей локоть.
Ставит ступни.
Подправляет осанку.
Настоящий инструктор.
Настоящий деспот.
— Спина. Прямая. Голову не опускай.