Приемлемо (1/2)

На часах — ровно шесть ноль-ноль.

Калифорнийское утро ещё не вступило в свои права, но дом уже жил. А точнее — готовился к жизни под диктатурой одного гения, проснувшегося на полчаса раньше, чтобы — по его словам — ”не прибить кого-нибудь в студии на голодный желудок раньше срока”.

Марк стоял у кухонного острова, босой, в тёмно-серых спортивных штанах от Tom Ford, в чёрной хлопковой футболке, которая чуть прилипала к телу после душа. Волосы были ещё мокрые, тёмные пряди спадали на лоб, и он, чертыхаясь, то и дело откидывал их назад запястьем.

Он уже выставил всё, что нужно:

яйца, камамбер, мягкий козий сыр, сливки, шпинат, три вида помидоров — черри, зелёные, жёлтые — и, конечно, его личную гордость — чёрную морскую соль с севера Исландии.

— Чёрт возьми..., — томно протянула Эмма и медленно облизала губы, — глядя на тебя... Вот так... Это просто кухонная порнография высшего уровня, Коэн... Я думаю, что личная терапия для меня с утра... намного предпочтительнее клиники.

— Удобно ли тебе сидеть, любовь моя? — холодно спросил он, не оборачиваясь.

— Абсолютно, — лениво протянула Эмма, сидя на высоком стуле у стойки, скрестив ноги и играя волосами.

— Это поправимо, — отчеканил он.

Звук ножа, вонзившегося в деревянную доску, был пугающе выразителен.

— Мы опаздываем, — ответила она с вызовом. — Так что я в полной безопасности от твоего утреннего произвола.

— Ты ещё не поняла, как я могу заставить тебя пересмотреть своё поведение и за пять минут? — без эмоций заметил он, — Теперь ешь. И не серди меня.

Он взбивал яйца с каплей сливок так яростно, как будто в миске был его исполнительный продюсер вместе со всеми дэдлайнами, добавлял в омлет тончайшие ломтики камамбера, свежий зелёный лук и рубленый эстрагон, а сверху — крошки грецкого ореха.

— Пищевой перформанс, достойный Мишленовского театра, — заметила Эмма.

Марк уже нарезал овощи с точностью хирурга.

Каждый жёлтый помидор был, по ощущениям, личностью из пиар-отдела. Каждый огурец — тем, кто произнес термин ”мерч” на совещании.

Тыквенные семечки — как метафора секретариата.

Салат был не салатом — это был композиционный этюд: микс из овощей, молодого шпината, рукколы,проростков гороха, обжаренных грецких орехов в мёде, тёплой груши на гриле, и нежнейшей заправки из бальзамического уксуса.

— Чёрт возьми, — пробормотала Эмма, когда он поставил перед ней тарелку. — Это… Это незаконно. Это слишком вкусно. И слишком сексуально. Особенно когда ты злишься.

Он бросил на неё взгляд, от которого обычно замолкали целые съёмочные группы.

— Ешь. Молча.

— Постараюсь. Как только пойму как жевать и стонать одновременно.

Он кивнул с деланным равнодушием.

— Признай, Риверс. Я — само совершенство.

Она рассмеялась и поцеловала его в щёку, не смотря на сердитое выражение лица.

Через пятьдесят минут они будут сидеть в клинике.

Через час она сдаст кровь.

Через месяц, возможно, начнётся новая глава.

Но сейчас…

Сейчас — была кухня.

Нежное солнце вставало. Воздух пах кофе, жасмином, овощами и щемящей заботой.

И была любовь — не мягкая и милая, а такая, от которой щемит сердце.

Вкусная. Горькая. Острая.

И — настоящая до боли.

***На часах — 6:37.

Машина двигалась по полупустым улицам Лос-Анджелеса.

За рулём — кандидат математических и финансовых наук Эмма Риверс Коэн. На пассажирском сидении — дважды лауреат премии Киноакадемии и выдающийся специалист по пассивной агрессии — маэстро Марк Коэн.

Эмма вела как обычно уверенно и немного резко. Повороты — с лишним напряжением. Газ — чуть сильнее, чем необходимо.

Марк сидел рядом с видом человека, которому вручили ядерный чемоданчик, но забыли сообщить код.

— Ты чуть не проскочила поворот, — сухо заметил он.

— Я объезжаю пробку, — отозвалась она, сжимая руль.

— Слишком поздно. На две секунды. Траектория неустойчива.

— А ты слишком раздражаешь меня, чтобы это комментировать.

Он хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Ты не держишь дистанцию. Переход между полосами резковат. Газ — на эмоциях. Хочу посмотреть в глаза тому, кто выдал тебе водительские права.

— Хочешь идти пешком?

— Я хочу не умереть.

— И не убить, да?

— Желательно. Ты у меня в приоритете.

Эмма закатила глаза и процедила:

— Я сейчас не просто твоя жена, Коэн. Я женщина, у которой ты на пассажирском сиденье. Помни об этом.

Из радио заиграла Мадонна — “The Look of Love”, с бархатным эхом восьмидесятых.

— Боже, — выдохнула Эмма. — Это песня твоего возраста.

— Не оскорбляй Мадонну, Риверс. Это классика.

Он усмехнулся:

— Никогда бы не поверил, что буду влюблён в наглую, саркастичную женщину с огнём в крови и манерой парковаться через двойную сплошную.

— Мы ещё не доехали, но я уже чувствую необходимость в психологической реабилитации после поездки с тобой.

— Ты знала, на что шла.

— Я думала, ты просто будешь смотреть в окно и психовать молча.

— Я так и делаю. Почти.

***

Они ехали дальше.

Мадонна пела о взгляде любви.

Марк комментировал насколько провально Эмма перестраивается между полосами.

Эмма думала о том, как не убить мужа до восьми утра.

И всё это почему-то казалось ужасно настоящим. Живым. И даже — слегка успокаивающим

— Всё будет нормально, — сказал он наконец.

— Конечно, — отозвалась Эмма, не отрывая взгляда от дороги.

— У тебя цвет лица лучше, чем вчера.

— Это потому, что ты не орал с утра.

Они оба улыбнулись. Натянуто. Но по-настоящему.

— У тебя есть список вопросов? — спросил он, не поворачивая головы.

— Нет. У меня есть список симптомов, аргументов и статистических контраргументов. Я кандидат наук, а не испуганная школьница.

— Именно поэтому ты трижды пыталась отменить визит.

Она фыркнула.

— Знаешь, Коэн, иногда ты бываешь таким… объективно раздражающим.

— Спасибо за комплимент. Я сам себя так позиционирую.

***

Клиника встретила их лёгким запахом антисептика, чересчур вежливым секретарём и мягкими креслами цвета персикового йогурта.

На стойке их уже ждали. Карточки. Расписания. Анализы.

Всё — по протоколу.

Доктор Карэн позвала их меньше чем через пять минут.

— Всё довольно стандартно, — начала врач спокойно. — В рамках вашего обследования мы просмотрели общий анализ, ферритин, В12, железо, витамины группы D и, как полагается, гормональный профиль.

Эмма молчала. Она кивала, как будто принимала экзамен.

— Однако. Один показатель требует внимания. AMH — антимюллеров гормон. Его уровень у вас понижен.

Марк чуть повернул голову.

— Что это значит?

— Это один из маркеров овариального резерва. Грубо говоря, колличество яйцеклеток в яичниках, — пояснила Карэн. — Не диагноз, не приговор. Но это сигнал. Это значит, что вероятность спонтанной овуляции понижается. Это не делает беременность невозможной. Но делает её менее вероятной — без дополнительной поддержки. Мы говорим о стимуляции, о более жёстком контроле цикла.

И — как часть базового обследования — мы также назначаем спермограмму для вас, мистер Коэн. Это рутинно. Мы уже направили вас в центр женского здоровья и репродуктивную клинику. Они проведут все необходимые анализы и назначат протокол.

Марк медленно кивнул. Он даже не сдвинул брови.

— Конечно.

Эмма сидела. Прямая.Она кивнула, как академик. Профессионально. Чётко. Без истерики.

— На данный момент, я бесплодна?, — уточнила она ровным тоном.

— Официально, да. Но этот диагноз давным давно не приговор. ЭКО - ваш выход.

— Мне известна норма AMH, — сказала она. — Значит, я в пограничной зоне?

— Ниже минимального предела, — мягко поправила врач.

Доктор Карэн посмотрела на них обоих.

— Это не повод для паники.

— А возраст? — спросил Марк.

— Миссис Коэн всего тридцать лет. Возраст в комплексе с AMH — говорит о том, что окно возможностей ещё открыто, но... времени желательно не терять.

Марк кивнул. Бесплодие. Слово, которое он слышал, но о котором никогда не задумывался. Оно было из другого мира. Теперь оно об Эмме. Его Эмме.

Она сухо кивнула снова.

И только потом — уже в коридоре — Эмма позволила себе резко вздохнуть и закрыть глаза. Ровно на одну секунду.

***

Перед клиникой уже дожидалась чёрная машина с водителем, посланным студией.

Марк поправил воротник рубашки — небрежный жест привычки — и оглянулся на жену.

Она стояла у их машины, рыжие волосы в тугом пучке, взгляд из под очков холодный и сдержанный.

Но пальцы у неё дрожали.

Марк подошёл медленно.

Без лишних слов.

— Мы справимся, — сказал он просто.

Именно так, как она любила.

Не «всё будет хорошо». А «мы справимся».

Он коснулся её лица.

Большим пальцем провёл по скуле, задержался у мочки уха так нежно, что она невольно прижалась щекой к его ладони.

— Сейчас ты поедешь в колледж. Ты войдёшь в аудиторию. Ты прочтёшь лекцию. Ты ответишь на вопросы.

И никто — никто — не заметит ничего.

Эмма моргнула, но не отстранилась.

— А потом, — продолжал он, уже тише, ниже, — ты приедешь домой. Поужинаешь. Я вернусь поздно, но всё равно буду рядом. И ты будешь на связи со мной. Целый день.

Она слабо улыбнулась:

— Звучит как инструкция.

— Это приказ, миссис Коэн.

Он поймал её за подбородок и посмотрел в глаза. Строго и ласково.

— Ты не позволяешь себе сломаться и ни на секунду не забываешь, что я с тобой. Поняла меня?

На секунду она будто замерла — а потом выдохнула:

— Да.

— Умница, — сказал он и поцеловал её в висок. — И да. Ты сегодня за рулём — так что веди как математик, а не как ведьма в гонке на метле.

Она рассмеялась — неожиданно звонко и Марк шагнул к открытой водителем двери машины.

***

В павильоне жара. Нестерпимая.

Не от солнца — от софитов.

Горящие прожекторы, расставленные по периметру. Точечный холодный свет, как на допросе.

Гул вентиляторов. Жужжание камер. И бесконечный шум CGI-отдела, который следит за зелёными экранами и трекингами.

На подвесной конструкции — Эмилия Кларк зафиксирована на стальном каркасе тросами, топлесс, лишь в тончайшем телесном трико с максимальной имитацией обнаженного тела.

Она дрожит от холода, от усталости, от невозможности уже сориентироваться — где низ, где верх, где заканчивается сцена, и где начинается она.