Глава 4. Шоколад и сигареты (1/2)

Джисон любил шоколад. Именно молочный. Когда-то, в далёкие школьные годы, его слабостью был белый — сладкий, почти приторный, тающий во рту. Феликс, зная об этом, постоянно приносил ему на уроки аккуратную плитку, и Джисон, хоть и фыркал на это проявление внимания к его вкусовым предпочтениям, в глубине души был безмерно рад и благодарен этому скромному, но такому точному жесту. Он растягивал удовольствие, отламывая по маленькому кусочку, чтобы хватило на весь день.

Но с возрастом вкусы изменились. Белый шоколад начал казаться ему слишком сладким, слишком навязчивым, слишком… простым. Его место постепенно занял молочный — идеальный баланс нежной сливочности и лёгкого, благородного привкуса какао. Это было то самое сочетание, которое успокаивало нервы и на мгновение делало мир чуть мягче.

А вот горький шоколад он всей душой ненавидел. Ирония заключалась в том, что именно горький, почти без сахара, с его сложным, терпким вкусом, больше всего подходил под его собственную темную сущность. Но Джисон не мог даже смотреть на него без лёгкой доли отвращения, предпочитая классику.

Вообще, сладости были его тихой слабостью. Мармеладные мишки, рассыпчатое песочное печенье, конфеты с кокосовой стружкой — всё это вызывало у него тихую, почти детскую радость. Раньше, на днях рождения Феликса и Хенджина, он первым делом устремлялся к столу, чтобы утащить себе горсть конфет, а потом друзья и вовсе стали засовывать их ему в карманы, смеясь над его сдержанной, но жадной к сладкому натурой.

Но сейчас… Сейчас он почти не покупал и не ел сладкого. И дело было не в том, что он разлюбил его вкус. Нет. Просто он перестал видеть в этом смысл. Он считал сладости глупой, ненужной роскошью, очередным проявлением слабости, на которую он не имел права. Он был убеждён, что не достоин этого простого, человеческого удовольствия, что оно — для других, для тех, чья жизнь не была такой испорченной и беспросветной.

И прямо сейчас, стоя за кассой в перерыве между покупателями, он уставился на ту самую плитку молочного шоколада, что Минхо вручил ему. Она лежала на столе, рядом с кассовым аппаратом, её яркая обёртка казалась кричаще-неуместной в его сером мире. Джисон смотрел на неё, почти гипнотизируя взглядом, будто ожидая, что она исчезнет, растворится сама собой, избавив его от необходимости принимать решение.

Но она оставалась на месте. Немая, навязчивая, запакованная. Она ждала. Ждала, когда он сдастся, когда его пальцы разорвут фольгу, когда он отломит первый кусочек и позволит себе эту маленькую, запретную слабость. Она была не просто шоколадкой. Она была молчаливым вызовом, напоминанием о том, что кто-то увидел его, заметил и, вопреки всему, проявил заботу. И это пугало его гораздо больше, чем любое горькое послевкусие.

Пальцы Джисона с нервной резкостью вцепились в плитку шоколада, и он почти швырнул её обратно в глубину кармана, словно она обжигала ему кожу. Он не желал принимать таких сложных, в его нынешнем состоянии, решений. Вкус той самой, когда-то любимой шоколадки, он уже почти забыл, стёр из памяти, как стирают всё, что могло напоминать о слабости, о простых радостях. А этот Минхо будто нарочно решил вскрыть старую, едва затянувшуюся рану, грубо напомнив о том, от чего Джисон добровольно отказался, посчитав бессмысленным.

Рабочий день, тем временем, тянулся скучно и мучительно медленно. Джиюн была подозрительно молчалива, но Джисон даже не думал интересоваться причинами — ему было комфортнее в этой гнетущей тишине, где само напряжение витало в воздухе плотным, невысказанным облаком. Сегодня он был натянут, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он не отходил от кассы, стараясь, чтобы его руки были постоянно заняты — сканировали товары, пересчитывали сдачу, что-то поправляли.

Всё по одной простой, унизительной причине: сигареты почти закончились.

В помятой пачке оставалось всего две штуки — два последних спасительных стержня, а до зарплаты оставалась ещё целая вечность, почти неделя. Он не представлял, как переживёт даже один день без своей привычной дозы никотина, без этого химического успокоения, которое хоть как-то скрашивало его реальность. Даже сегодня он позволил себе лишь одну сигарету, и последствия уже давали о себе знать — пальцы предательски дрожали, а сознание отказывалось работать, затуманенное явной ломкой.

Утром он, стиснув зубы от стыда, спросил у Джиюн, нет ли у неё сигарет. Та вздрогнула, словно он произнёс какое-то ругательство, и почти испуганно ответила, что не курит и у неё ничего нет. В тот момент он почувствовал, как последняя ниточка надежды обрывается. Теперь ему снова придётся идти к начальнику — унижаться, просить разрешения взять в долг пачку сигарет, выслушивать замечания о расточительности и неумении планировать бюджет. Он мысленно бил себя по лицу, испытывая жгучую ненависть к собственной слабости, к этой зависимости, которая заставляла его опускаться так низко.

Но когда к прилавку подошла новая волна покупателей — шумная, требовательная, со своими проблемами и списками покупок. И на время Джисон почти забыл о том, какое он ничтожество. Его сознание переключилось на автоматический режим: улыбка-маска, механические движения, заученные фразы. Он погрузился в этот шум, в этот хаос, позволяя ему полностью поглотить себя, чтобы хоть на мгновение заглушить внутренний голос, шепчущий о его несостоятельности.

К Джисону, который в очередной раз с механической точностью проводил товар мимо сканера, подошла Джиюн. Её шаги были лёгкими, почти неслышными на фоне гудящих холодильников.

— Может, подменить тебя? — аккуратно спросила она, глядя на его застывшую, почти окаменевшую спину. — Ты как робот тут уже седьмой час стоишь.

Джисон медленно, будто сквозь воду, обернулся на неё. Его взгляд был пустым, лишённым всяких эмоций. Он лишь коротко, почти незаметно покачал головой и снова погрузился в монотонный ритуал — пищание сканера, движение рук, тусклый свет экрана.

Джиюн нахмурилась, её терпение начало иссякать. Она толкнула его в плечо, уже более настойчиво.

— Давай, иди, посиди, чай попей, ну я не знаю…

Джисон дёрнулся от неожиданного прикосновения, и в этот миг отвлечения Джиюн ловко проскользнула на его место, тут же начав пробивать товары следующего в очереди покупателя. Джисон фыркнул, выражая своё раздражение, но, не находя сил спорить, отступил от кассы. Он присел на корточки за прилавком, в тени, намереваясь вернуться к своему посту буквально через секунду, но позволил себе короткую передышку, опустив голову на колени.

Сверху доносился формально-сладкий, приторный тон, которым Джиюн общалась с клиентами. Джисону стало физически противно от этой фальши, от этой показной любезности, которая казалась ему верхом лицемерия. Он сам никогда не смог бы подделать подобный тон — его голос всегда был ровным, плоским, а если и обретал эмоции, то лишь оттенки раздражения или язвительности.

Он сжал кулаки, чувствуя, как всепоглощающая, знакомая тяга к никотину снова сжимает его горло. Но сегодня даже еще одна единственная сигарета казалась непозволительной роскошью. Он уже собирался подняться, чтобы вернуть себе контроль над кассой, как вдруг его слух уловил знакомый — теперь уже до боли, до раздражения знакомый — голос:

— Здравствуй, эм… Джисон сегодня не работает?

Джисон зажмурился. Он был абсолютно уверен, что в этот самый момент Минхо растягивает свои губы в той самой, мягкой, притворно-ласковой улыбке, которая сводила с ума. Он дёрнул Джиюн за штанину, пытаясь передать ей безмолвный приказ — сказать, что его нет, что он исчез, испарился.

— Он здесь! — радостно ответила она, не поняв или не желая понимать его намек.

Она повернулась и уставилась на него сверху вниз, и Джисон понял, что отступать некуда. С тяжёлым, громким вздохом, полным всей накопившейся за день усталости и раздражения, он поднялся во весь рост и скрестил руки на груди, принимая защитную позу. Его взгляд встретился с сияющими глазами Минхо, в которых читалось неподдельное оживление.

Тот кивнул ему, и его голос прозвучал почти интимно в шуме магазина:

— Привет… Хочешь покурить?

Он потряс перед своим лицом пачкой сигарет — жестом, который был одновременно и предложением, и провокацией. И в этот момент все принципы, вся гордость, всё раздражение на этого навязчивого человека отступили перед одной простой потребностью. Джисон, как живой человек с живой, неумолимой зависимостью, молча кивнул.

Он быстрым, почти резким движением скинул с себя рабочую жилетку и сбросил ее на пол.

— Я на пять минут, — бросил он Джиюн на ходу.

Не глядя на Минхо, он обогнул прилавок и рванул к выходу, на улицу, в сторону спасительного дыма. В данный момент ему было плевать на всё — на то, что он запрещал Минхо приходить, на его самоуверенность, на его глупые, ничего не значащие улыбки. Единственное, что имело значение, — это то, что у Минхо есть сигареты. И что, возможно, он сможет одолжить ещё пару штук. А это было важнее любого раненого самолюбия.

Джисон резко остановился под тусклым, мерцающим фонарём, который отбрасывал на асфальт бледное, неровное пятно света. Его нервы напряглись до предела, и он истерично дёргал плечом, с нетерпением ожидая, когда Минхо подойдёт. Тот неспешно сунул сигарету меж губ, делая вид, что наслаждается вечерней прохладой, и это спокойствие ещё сильнее раздражало Джисона.

— Ты можешь пошевелиться? — громко, с откровенным пренебрежением бросил он ему, закатывая глаза так, что видел лишь собственные ресницы.

Минхо послушно ускорился, и всего за один шаг оказался рядом с ним, в пределах досягаемости. Джисон тут же выдохнул, с облегчением и досадой одновременно, и протянул руку — требовательный, нетерпеливый жест.

Минхо быстро глянул на его раскрытую ладонь, и в его глазах мелькнуло недоумение.

— Что?

— Дай мне сигарету, — прошипел Джисон, дёрнув ладонью для выразительности.

— У меня только одна, — развёл руками Минхо, его брови поползли вверх.

Джисон снова закатил глаза, на этот раз изображая максимально возможное, почти театральное раздражение.

— Тогда дай мне свою.

— Но я тоже хочу, — возразил Минхо.

Джисон придвинулся к нему ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Потерпишь, — он понизил голос до опасного, интимного шёпота.

И в следующее мгновение быстрым, точным движением вырвал сигарету изо рта Минхо, укладывая её между своих собственных губ с видом победителя. Он усмехнулся, глядя на растерянность, застывшую на лице другого, и чиркнул зажигалкой, делая первую, долгожданную, спасительную затяжку. Дым заполнил лёгкие, и мир на мгновение обрёл чёткие края.

Минхо, сложив руки в карманы, склонил голову набок, изучая его.

— У тебя закончились сигареты?

Джисон ничего не ответил. Вместо этого он шумно выдохнул плотную струю дыма прямо в лицо Минхо, делясь с ним крохой никотина, но делая это с вызывающей грубостью. Минхо сузил глаза от едкого облака, слегка подавился и покашлял.

— Можно мне тоже? — спросил он, когда кашель утих.

Джисон, уже чувствуя благотворное действие никотина, разливающееся по крови тёплой волной, просто буркнул:

— Нет.

И сделал новую, глубокую, почти жадную затяжку.

Минхо нахмурился, и в его глазах мелькнула решимость. В следующее мгновение он так же ловко выдернул сигарету из губ Джисона и быстро сделал затяжку, его глаза блеснули озорством.

Джисон никак не отреагировал на эту наглость, лишь снова протянул ладонь, молча требуя вернуть. Минхо послушно протянул сигарету обратно, выдыхая порцию дыма, которая смешалась с вечерним воздухом.

Джисон хмыкнул, оценивая ситуацию, и снова затянулся. И только теперь он ощутил на языке не просто горьковатый вкус табака, а что-то ещё — лёгкий, едва уловимый, но совершенно чужой привкус. Привкус губ Минхо, которые всего секунду назад касались этого же фильтра. Это осознание ударило его с неожиданной силой, заставив сердце на мгновение замереть, но он не подал виду, лишь глубже затянулся, пытаясь заглушить эту новую, странную тревогу.

Минхо молча наблюдал за Джисоном, впитывая каждую деталь его облика в тусклом свете фонаря. Его взгляд скользил по всклокоченным тёмным волосам, по глубоким, но невероятно уставшим глазам, по полуприкрытым векам, которые сейчас расслабленно прикрывались под воздействием никотина. В этот момент Джисон казался ему не колючим и закрытым, а уязвимым, почти обычным, и от этого — бесконечно притягательным и таким…

— Ты красивый… — слова сорвались с губ сами собой, тихо, почти не слышно.

Джисон лениво перевёл на него взгляд, медленно подняв одну бровь в немом вопросе, но ничего не ответил. Он сделал последнюю затяжку, позволяя сигарете догореть до самого фильтра, и бросил её под ноги, раздавив каблуком с безразличным видом.

Минхо продолжал молча смотреть, заворожённый этим неожиданным спокойствием, исходящим от Джисона.

— Я пойду, — устало вздохнул тот.

Он оттолкнулся от столба, чувствуя, как никотиновая легкость постепенно покидает тело, уступая место привычной тяжести. Он сделал шаг в сторону магазина, но Минхо резко, почти инстинктивно схватил его за запястье.

— Подожди, я… — он тут же отпустил его, увидев, как на лице Джисона появляется знакомая тень недовольства и раздражения. Вместо слов, Минхо полез в карман и достал оттуда новую плитку молочного шоколада — такую же, как вчера. Он робко протянул её Джисону, его движения были неуверенными. — Вот, возьми.

Джисон скептически оглядел яркую обёртку. В памяти всплыл образ вчерашней плитки, так и оставшейся нетронутой. Какая-то невидимая сила, может, тот самый, давно запрятанный сладкоежка внутри него, не позволила отказаться. Он быстрым, почти грубым движением выхватил шоколад из рук Минхо.

Их взгляды встретились.

— Хватит, — голос Джисона прозвучал резко, но без прежней ярости. — Не нужно сюда приходить. Не нужно ничего дарить…

Он прикрыл глаза, чувствуя, как остатки никотинового угара окончательно рассеиваются, а на смену им возвращается привычные, тяжёлые злость и напряжение. Он сделал глубокий вдох и выдох, добавляя уже более твёрдо:

— Встретимся в субботу… А до того момента больше не появляйся на моих глазах. Меня уже тошнит от твоего лица.

С этими словами он резко развернулся и зашагал прочь, к освещённому входу в магазин, желая как можно скорее скрыться от этого навязчивого, сбивающего с толку присутствия.

Минхо остался стоять под фонарём, будто в ступоре. Первой реакцией была уколотая гордость от грубости, от этих жёстких, режущих слов. Но почти сразу же её затмило другое, более сильное и яркое чувство. Сквозь весь этот негатив, сквозь колючки и отторжение он услышал главное: «Встретимся в субботу».

Джисон согласился. Несмотря ни на что, он согласился. И это осознание заставило сердце Минхо учащённо забиться, смешивая обиду со странной, упрямой надеждой.

Дверь магазина захлопнулась за Джисоном, отсекая прохладу вечера и сигаретный дым. Он направился к кассе, ощущая, как никотин медленно растекается по его организму, заполняя пустые клетки, успокаивая дрожь в пальцах и на время приглушая назойливый шум в голове. Но он отдавал себе отчёт в том, что этого хватит ненадолго — максимум на час, а потом мучительная тяга вернётся с новой силой, и снова придётся искать какие-то жалкие пути обхода, унижаться или мучиться.

Джиюн, заметив его возвращение, тут же освободила место за кассой, но не ушла, а облокотилась о прилавок, глядя на него с нескрываемым любопытством.

— Сони, а кто это? — спросила она, и в её голосе звучали нотки живого интереса.

Она явно была готова выслушать подробный, красочный рассказ о таинственном незнакомце.

Джисон нахмурился, не отрывая взгляда от экрана кассового аппарата.

— Никто, — бросил он коротко.

Он пытался сосредоточиться на отчётах, на цифрах, на чём угодно, только бы не на этом разговоре.

Джиюн фыркнула, не собираясь сдаваться.

— Как это никто? Он сюда уже третий раз заходит и каждый раз к тебе… — она задумчиво отвела глаза, собираясь с мыслями. — И он тебе шоколадки дарит, я видела! И он так смотрит на тебя… Ну, как бы, в общем, скажи, кто это! Вы встречаетесь?

До этого момента Джисон лишь лениво тыкал в кнопки, но услышав последнее предложение, он резко обернулся к ней. Его глаза сузились до щелочек, а в напряжённой линии губ читалась готовая сорваться ярость.

— Что ты несешь? — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Он никто, и мы не… Боже, просто замолчи.

Он провёл ладонью по лицу, смахивая усталость и раздражение, и резко отвернулся обратно к монитору.

Если Минхо ещё хоть раз появится здесь, он сломает ему нос. Ну или попытается сломать, потому что это начинало действовать на нервы с невыносимой силой. На сегодняшнее его появление ещё можно было закрыть глаза — он всё-таки дал сигарету, что в данных обстоятельствах перевешивало все остальные грехи. Но больше Джисон не намерен был этого терпеть.

Джиюн нахмурилась, обиженно хмыкнула, высоко подняла подбородок и, демонстративно развернувшись, скрылась за ближайшими стеллажами.

Джисон выдохнул, пытаясь сбросить с себя напряжение. Он заставил себя остановить бесконечный поток мыслей о Минхо, о его наглости, о его глупых подарках и ещё более глупых предложениях. Сейчас нужно было сосредоточиться на работе. На том, что есть здесь и сейчас. А всё остальное… всё остальное можно было отложить. На потом. На когда-нибудь.

Может быть, на никогда.

***

Джисон не плачет. У него это просто не получается. Само ощущение накатывающихся слёз, этого предательского жжения в носу и сдавленности в горле, давно покинуло его. Он даже не помнит, когда плакал в последний раз, и уже стёр из памяти, каково это — чувство лёгкости, пусть и мимолётное, после того, как сдерживаемые эмоции наконец вырываются наружу.

Но так было не всегда. Лет пять назад, в тесной квартире, где воздух был густым от невысказанных упрёков и разочарований, слёзы были его единственным, тайным языком. Он мог плакать всю ночь, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить звук, чтобы его слабость не стала ещё одним поводом для чьего-то раздражения. Он плакал тихо, почти беззвучно, научившись подавлять даже всхлипы. И плакал он много. Его было легко, до боли легко, довести до слёз.

Каждое слово родителей — о том, что он бесполезен, что у него ничего не получается, что руки растут не из того места — било точно в цель. Каждое сравнение с одноклассниками, которые «справляются лучше», каждый вздох о том, что они жалеют о его появлении на свет, — всё это он пропускал через себя молча, лишь плотнее сжимая губы.

А вечером, за закрытой дверью своей комнаты, слёзы текли сами собой — горячие, прожигающие щёки, жалкие и бесконечные. Он долго не мог остановиться, а его мозг, словно злобный помощник, услужливо подкидывал всё новые и новые воспоминания, из-за которых можно было сорваться снова и снова.

Те времена остались далеко позади. Сейчас Джисон не может представить, каково это — позволить себе такое роскошество, как слёзы. Он научился хранить всё глубоко внутри, закапывая обиды, боль и разочарования всё глубже и глубже, слой за слоем. Он собирает их в один большой, тяжёлый ком, в клубок из прошлого, настоящего и даже возможного будущего. Этот ком только растёт, становится плотнее и тяжелее, но слёз больше нет. Они высохли. Источник иссяк.

Даже если он попытается — а он пытался, в самые отчаянные моменты, — ничего не выходит. Глаза остаются сухими, а в груди лишь сжимается тот самый ком, становясь ещё твёрже и невыносимее. Поэтому он просто терпит. Снова и снова. Он терпит, пока никотин не затуманит сознание, пока игра на гитаре не превратит боль в звук, пока несколько часов беспокойного сна не сотрут реальность. Он привык терпеть. Это стало его второй натурой.

И он никогда, ни за что не позволит этому комку распуститься, вырваться на волю. Он держит его под жёстким, неусыпным контролем. Это единственное, что он может контролировать в своей жизни — свою собственную боль. И он не намерен выпускать её из своих рук.

Дверь его квартиры захлопнулась с тихим, окончательным щелчком, словно ставя точку в очередном бесконечном дне. Джисон, не раздеваясь, рухнул на кровать, и уже около часа не находил в себе сил пошевелиться. Физическое истощение смешалось с душевной опустошённостью, создавая тяжёлую, давящую поволоку, под которой он лежал, уставившись в потолок.

Тело его предательски дрожало, каждая клетка требовала своей дозы никотина, умоляла восполнить недостаток, унять нарастающую тревогу. По пути домой он выкурил ещё одну сигарету из тех двух, что оставались, и теперь в пачке лежала всего одна-единственная. Одна. Это было ничтожно мало, капля в море его потребности, и осознание этого заставляло его сжиматься внутри ещё сильнее. Он лежал с закрытыми глазами, пытаясь силой воли заглушить эту животную тягу, но она была сильнее, навязчивее любой его мысли.

И мысли эти, против его воли, снова и снова возвращались к Минхо. Для Джисона поведение этого человека было самой настоящей загадкой, неразрешимой и раздражающей.

Почему?

Почему он так навязчиво лезет в его жизнь, словно не замечая всех предупреждающих знаков, всех колючек и шипов, которые Джисон так старательно выставляет? Он делает всё возможное, чтобы показать Минхо истинную, уродливую суть своей души — чёрствость, язвительность, полный эмоциональный дефицит. Но тот, словно слепой, никак не желал отлипать.

Джисон ломал голову, пытаясь найти логичное объяснение. Внешность? Но он выглядел… обычно. Серо. Даже хуже обычного, с вечными тёмными кругами под глазами, землистым цветом лица и усталой осанкой. Его тело? Худощавое, почти хрупкое, бледное, вечно спрятанное под слоями бесформенной одежды. В нём не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

Что такого он мог увидеть? Джисон сходил с ума, перебирая в голове все возможные и невозможные варианты, потому что он точно знал — он не сможет дать Минхо ничего из того, на что тот, вероятно, надеется. Ни романтических признаний под луной, ни нежных прикосновений, ни страстных поцелуев. Ничего. Он был эмоциональным банкротом, и его сердце, если оно ещё было там, давно заросло пылью и паутиной.

Он не мог поверить, что кому-то может быть искренне интересен он — как человек. Как личность, несостоявшаяся, сломанная, со всеми её тараканами, страхами и вечными переживаниями. Это казалось абсолютно невозможным.

Потому что Джисон — не интересный. Он пустой. В нём нет ничего, что могло бы нравиться людям, что могло бы вызывать что-то, кроме жалости или раздражения.

А Минхо… Минхо, вероятно, многого добился. У него всегда новый, пусть и дурацкий, но явно качественный свитер. Большая, светлая, уютная квартира почти в центре города. Наверняка много друзей, или хотя бы Чан — тот самый, что способен на настоящую, преданную дружбу. И он… красавчик. Минхо правда красивый, будто его вылепили из глины руками гениального скульптора, вложив в черты лица всю гармонию и совершенство.

И что такому парню могло быть нужно от него? От простого, несчастного, ничем не примечательного человека, чья жизнь состояла из работы, которую он ненавидел, и четырёх стен, которые он называл домом? Это противоречие не укладывалось в голове, оно било по самому больному, по самой уязвимой его части, заставляя чувствовать себя ещё более никчёмным и потерянным.

***

Следующий день встретил Джисона всё тем же, знакомым до боли, удушающим чувством нехватки. Никотиновая ломка сжала его виски тисками, сделав мир вокруг размытым и невыносимо громким. Он уже почти не чувствовал ничего, кроме этой всепоглощающей тяги — физической, навязчивой, превратившейся в единственный смысл существования. Его пальцы предательски дрожали, выдавая внутреннюю бурю, а разум был затянут густым, непроглядным туманом, сквозь который с трудом пробивались лишь самые примитивные импульсы.

Он двигался на автомате, его тело, словно запрограммированный механизм, совершало привычные действия: оделся, вышел, сел в метро. Он даже не помнил, как добрался до работы — дорога слилась в одно сплошное, серое пятно. Перед входом в магазин его пальцы инстинктивно нащупали в кармане последнюю, заветную сигарету. Искушение было мучительным, почти непреодолимым. Но он, стиснув зубы, приложил невероятное усилие воли и отнял руку. Он решил отложить её, сохранить этот последний шанс на спасение до того момента, когда она будет нужна больше всего. Хотя в его случае этот момент мог наступить в любую секунду.

Войдя в торговый зал, он столкнулся с Джиюн, которая уже вовсю разбирала коробки со вчерашними поставками.

— Доброе утро, Сони! Как спалось? — радостно и слишком громко прокричала она, увидев Джисона.

Тот молча прошёл мимо нее, не удостоив её даже взглядом. Его сознание было занято лишь двумя мыслями, которые бились, как пойманные птицы, о стены его черепа: скорейшая доза никотина и унизительный разговор с начальником. Всё остальное — её вопросы, её присутствие, весь этот мир — просто не существовало.

Джиюн обиженно цокнула языком, глядя ему вслед, и саркастично прокричала уже в спину:

— Я хорошо спала, спасибо, что спросил!

И снова погрузилась в коробки, демонстративно гремя упаковками.

Джисон лишь фыркнул в ответ, беззвучно, про себя, и привычно уставился в мерцающий экран кассового аппарата. Он снова погружался в этот бесконечный День сурка, в эту рутину, что медленно, но верно пожирала его. И ему не оставалось ничего другого, кроме как принять это. Сжать зубы. Терпеть.

Как он терпел всегда.

Он был всего лишь винтиком в этом механизме, и его личные страдания, его ломка, его отчаяние не имели здесь никакого значения. Единственное, что от него требовалось, — это работать. Молча. Без жалоб. Без права на слабость.

***

День тянулся издевательски медленно, сливаясь в одно сплошное, серое полотно из одинаковых лиц, однотипных покупок и монотонного писка сканера. Джисон потерял счёт времени, отчаянно надеясь, что его сознание наконец-то отделится от тела и обретёт долгожданный покой, но он продолжал стоять на своём посту, механически выслушивая бесконечный поток просьб, вопросов и немых упрёков во взглядах покупателей.

До выходных осталось всего пара дней. До субботы. До той встречи с Минхо, которую он тщательно избегал называть свиданием. Для него это была скорее роковая, финальная точка, после которой Минхо наконец-то узрит весь ужас во всей его полноте и отступит. Джисон одновременно ждал и боялся этого дня, разрываясь между желанием навсегда избавиться от этого навязчивого внимания и страхом провести с ним даже минуту. Но он пойдёт. Потому что иначе Минхо никогда не отстанет.

После обеда, когда волна клиентов немного схлынула, Джисон попросил Джиюн встать за кассу и, не дожидаясь её ответа, скрылся за дверью подсобки. Воздух здесь был спёртым и пыльным, пахло картоном и одиночеством. Он зашагал взад-вперёд по небольшому пространству, сжимая в дрожащей руке телефон. Ему нужно было позвонить. Сейчас. Иначе ломка, это физическое, всепоглощающее требование тела, просто убьёт его. Не та смерть, о которой он иногда мечтал в самые тёмные моменты, но и не самая худшая.

Он остановился, встряхнул головой, пытаясь сбросить оцепенение, и с силой набрал знакомый номер. Каждый гудок отдавался в его виске болезненным эхом.

Наконец, в трубке послышался хриплый, недовольный голос:

— Алло?

— Это Джисон, — его собственный голос прозвучал чужим, надтреснутым. Он сглотнул, пытаясь придать ему твёрдости. — Мне… нужно взять одну пачку сигарет в долг. До зарплаты.

На другом конце провода повисла тяжёлая, унизительная пауза. Затем, руководитель фыркнул, и в его тоне зазвучало привычное раздражение, смешанное с презрением.