Глава 4. Шоколад и сигареты (2/2)

— Опять? Джисон, ты в прошлом месяце уже брал аванс раньше срока. И сейчас снова долги? Ты вообще думаешь, как распоряжаешься деньгами?

Джисон стиснул зубы, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. Его пальцы бессильно сжались.

— Это срочно. Я… Мне нужно.

— Всем нужно, — грубо оборвал его мужчина. — У всех свои потребности. Но у нас тут не благотворительность. Жди зарплаты. Как все.

— Но я… — голос Джисона дрогнул, предательски выдав его отчаяние.

— Нет никаких «но», — голос в трубке стал жёстким, не терпящим возражений. — Зарплата через три дня. Потерпи. Если не можешь планировать свои расходы — это твои проблемы. Больше не звони с такими просьбами.

Щелчок в трубке прозвучал оглушительно громко, как приговор. Джисон медленно опустил руку с телефоном, продолжая сжимать его в пальцах. Он стоял неподвижно, глядя в грязную стену перед собой, и чувствовал, как последняя надежда медленно угасает, оставляя после себя лишь горький привкус полного поражения и леденящее осознание того, что помощи ждать неоткуда.

С силой, граничащей с яростью, Джисон запихнул телефон обратно в задний карман джинс. Его ладони, всё ещё дрожащие, с шершавой грубостью провели по лицу, и он почувствовал, как кожа под пальцами пылает — от пережитого унижения, от стыда, который разлился по всему телу раскалённой лавой. Он глухо вздохнул, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в сжатые лёгкие, и нервно, почти судорожно поправил свои волосы, будто мог таким образом привести в порядок и внутренний хаос.

Но всё его существо протестовало, восставало против мучительного, затянувшегося отсутствия желанной дозы. Каждая клетка, каждое нервное окончание кричало о необходимости закурить — сейчас, немедленно, сию секунду. В порыве бессильной злобы он с силой пнул ближайшую картонную коробку, пытаясь переложить на неё всю тяжесть своих страданий, всю накопившуюся ярость и вышел из подсобки.

Не глядя на Джиюн, которая замерла у прилавка с широко раскрытыми глазами, он быстрыми, резкими движениями сбросил с себя рабочую жилетку и рванул к выходу. Дверь распахнулась, и струя свежего, прохладного воздуха на мгновение остудила его пылающее лицо, принеся мимолётное облегчение. Но уже в следующее мгновение жар вернулся с новой силой, на этот раз разожжённый чистой, ничем не разбавленной злостью.

Он ненавидел этого зазнавшегося мужика, который никогда не шёл навстречу, который смотрел на него свысока, как на назойливую муху. Джисон итак получал мизерную зарплату, вкалывая на износ, а взамен не видел ни капли уважения, ни грамма элементарного человеческого участия.

С громким, сдавленным выдохом он достал из кармана последнюю, заветную сигарету. Он смотрел на неё почти с благоговением, с немой мольбой, чтобы она оказалась бесконечной. Пальцы с трудом удерживали зажигалку, но вот, наконец, край сигареты затлел. Он сделал первую, глубокую, спасительную затяжку.

И мир на мгновение перестал давить. Он прикрыл глаза, ощущая, как долгожданный никотин проникает в кровь, разливается тёплой, успокаивающей волной, гася пожар в нервной системе. С этим чувством, с этой химической благодатью, можно было смириться со всем — с унижением, с бедностью, с одиночеством. Жаль только, что это ненадолго. И уж точно не навсегда.

Он медленно выдохнул плотное облако дыма, наслаждаясь каждым мгновением этого короткого забвения, этой иллюзии контроля. Его ноги на мгновение подкосились, и он инстинктивно схватился за холодный металл фонарного столба, удерживая равновесие. Сделав новую, жадную затяжку, он рассмеялся. Звук вышел тихим, надрывным и абсолютно неискренним, похожим на истерику.

Со стороны кто-то мог бы подумать, что он сбежал из психбольницы — его глаза были дикими, движения резкими и неуправляемыми, а на лице застыла гримаса, в которой смешались боль, злость и отчаяние.

Но в самом деле, Джисон был куда хуже любого психа. Он осознавал весь ужас своего положения с пугающей, кристальной чёткостью. Он видел себя со стороны — жалкого, зависимого, раздавленного обстоятельствами.

Но сейчас ему было плевать. Он плюнул на всё — на мнения, на приличия, на будущее. Он сделал ещё одну глубокую затяжку, позволяя ядовитому дыму заполнить себя до краёв, и совершенно не беспокоился о том, что подумают случайные прохожие. В этот момент существовал только он и сигарета — его последнее прибежище в этом беспощадном мире.

***

Конец рабочего дня застал их в полумраке уже опустевшего магазина. Джисон и Джиюн молча приступили к уборке, разделив обязанности без лишних слов. Джисон взял на себя мытьё полов — занятие, которое он искренне ненавидел всей душой, но которое сейчас казалось меньшим из зол по сравнению с необходимостью разгребать пыльный склад или оттирать заляпанные, липкие стеллажи. Этим как раз занималась Джиюн, её движения были энергичными и точными.

Он механически водил мокрой тряпкой по грязному линолеуму, не заботясь о качестве, рисуя бледные, размазанные полосы. Его мысли уже были там, за дверью, в тишине его квартиры, в четырёх стенах, где можно было наконец остаться наедине с собой. Он просто хотел уйти.

Джиюн, оказавшись рядом, с усердием принялась протирать ближайший стеллаж.

— Знаешь, хоть ты и молчишь большую часть времени, мне нравится с тобой работать, — нарушила она тишину, ее голос прозвучал немного глухо в пустом зале.

Джисон не поднял глаз от пола, лишь чуть замедлил движения тряпки. Джиюн, не смутившись, продолжила, с усилием оттирая какое-то засохшее пятно:

— Вот, например, Юнги, он же абсолютно ничего не хочет делать! С ним работать всё равно что работать одному, хорошо хоть он кассу умеет закрывать.

Она с силой закатила глаза, и Джисон невольно усмехнулся, но промолчал, не желая поддерживать разговор.

— А с тобой… приятно работать, — снова заговорила Джиюн, перемещаясь ближе. — Иногда даже кажется, что ты делаешь больше всех нас!

Она оказалась прямо рядом с ним и неожиданно хлопнула его по плечу — лёгкий, товарищеский жест. Джисон вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул, лишь продолжил водить тряпкой по полу, сохраняя молчание.

Джиюн вздохнула, и её голос стал тише, почти задушевным:

— Ты такой молодец, Сони, я рада, что мы в одной смене, хоть ты и не такой, как я себе представляла… Мне всё нравится! Давай продолжать работать вместе!

Она радостно замахала своей тряпкой в воздухе, словно флагом, и Джисон хмыкнул, поднимая на неё взгляд. Его глаза были по-прежнему уставшими, но в них не читалось привычного раздражения.

— Во всяком случае, всё лучше, чем работать с Юнги, — сухо бросил он, и его голос прозвучал хрипло, но без обычной колкости.

Джиюн рассмеялась, закивала с таким энтузиазмом, будто он произнёс нечто гениальное.

— Верно! — откидывая голову назад, весело воскликнула она.

С этими словами она вернулась к своей части работы, оставив его в относительном покое. Джисон опустил взгляд обратно на пол, на свои бледные, неаккуратные разводы. Джиюн была невыносима. Её болтливость, её напор, её неумение чувствовать границы — всё это по-прежнему действовало ему на нервы. Но он почти привык. Она стала частью привычного, предсказуемого фона его жизни, таким же постоянным элементом, как гул холодильников или скрип двери. А стабильность, даже такая раздражающая, была залогом относительного спокойствия. Он был не против продолжать работать с ней — лишь бы ему больше не подкидывали этих несносных, вечно всё портящих стажёров. Последний месяц их не было, и это не могло не радовать.

Они заканчивали уборку в тишине, нарушаемой лишь плеском воды и их собственными шагами. И Джисон, к своему удивлению, чувствовал себя чуть более комфортно, чем обычно. Может, от того, что Джиюн могла так легко и прямо говорить обо всём, что думает, не тая обиды и не строя козни. А может, от того, что он и правда начал ненавидеть её чуть меньше, привыкая к её навязчивости так же, как привыкал ко всему остальному в своей жизни — через молчаливое, безропотное принятие.

Когда уборка была завершена, Джиюн покорно ждала Джисона у выхода, переминаясь с ноги на ногу, пока тот обыскивал карманы в поисках ключей от магазина. Она явно хотела выйти вместе с ним и попрощаться — жест, который Джисон не особо ценил, но и не прогонял её, предпочитая игнорировать. Его пальцы наконец нащупали холодный металл в переднем кармане джинсов.

— Можем уходить, — коротко бросил он, выуживая ключи.

Джиюн кивнула и с лёгкостью толкнула тяжёлую дверь, проходя вперёд. Джисон прошёл следом и, повернувшись спиной к ночной улице, на автомате закрыл дверь на ключ, щёлкнул замком и поставил сигнализацию. Глубокий, усталый выдох вырвался из его груди, когда он, наконец, развернулся к Джиюн. Та стояла неподалёку, коротко улыбаясь ему, но как только Джисон отвел от неё взгляд, его глаза наткнулись на фигуру, от которой кровь застыла в жилах.

Минхо. Он стоял, непринуждённо опершись о дверь своей машины, и медленно, с наслаждением затягивался сигаретой. Его взгляд, тёмный и пристальный, был устремлён прямо на них. Джисон замер на месте, будто его отключили от питания. Мозг отчаянно пытался отвергнуть реальность, придумать миллион причин, почему этого не может быть, почему это всего лишь галлюцинация, вызванная усталостью и никотиновой ломкой.

Он вздрогнул, когда Джиюн принялась махать рукой перед его лицом, пытаясь привлечь внимание.

— А, за тобой приехали, да? — понимающе выдохнула она, проследив за направлением его взгляда.

Джисон медленно, будто сквозь воду, перевёл на неё взгляд и беззвучно покачал головой, отрицая. Джиюн приподняла бровь в лёгком недоумении, но не стала допытываться, лишь отступила на шаг назад.

— Ну ладно, доброй ночи, Сони. До завтра! — её голос прозвучал неестественно бодро в ночной тишине.

— До завтра… — коротко кивнул Джисон.

Его взгляд, тяжёлый и полный ярости, снова вернулся к Минхо. Тот теперь снова улыбался — той самой, мягкой, всепонимающей улыбкой, которая вызывала в Джисоне не что иное, как чистую агрессию. Волна гнева накатила с такой силой, что он резко дёрнулся вперёд, наступая на Минхо. Ему хотелось схватить его, с силой ударить о капот его же собственной машины, чтобы тот наконец-то понял, что Джисон не шутил, когда просил больше не появляться.

Но когда он оказался прямо перед ним, дыхание сбилось, а ноги словно приросли к асфальту. Он замер, впиваясь взглядом в глаза Минхо, пытаясь найти в них хоть каплю страха, неуверенности, но находил лишь спокойную, непоколебимую решимость.

Минхо бросил окурок на землю и раздавил его.

— Привет, — его голос прозвучал ровно. — Прогуляемся?

В жилах Джисона закипела кровь. Его кулаки сжались сами собой, челюсти свело от напряжения. Он видел перед собой не человека, а мишень. Он хотел нанести удар, набить тому лицо, сломать нос, челюсть — сделать всё, чтобы этот тип больше никогда не подходил к нему, не смел открывать рот в его сторону.

Но Минхо опередил его. Он сделал стремительный шаг вперёд, и его пальцы уверенно обхватили запястье Джисона. Прикосновение было тёплым и твёрдым, парализуя ярость Джисона на корню, заменяя её на мгновение ошеломляющей растерянностью.

Джисон проморгался, пытаясь вернуть себе контроль над расплывающейся реальностью. Его рука резко дёрнулась, вырываясь из захвата Минхо, и он отшатнулся, будто его окатили ледяной водой с головы до ног. Между ними возникло расстояние в пару шагов — небольшое, но ощутимое.

— Ты… ты отсталый? — его голос прозвучал хрипло, пропитанный таким концентрированным ядом, что слова казались обжигающими. — Сколько раз тебя роняли в детстве?

Он выплюнул эту фразу скомкано, с силой, будто пытаясь отгородиться ей, как щитом. Отступив ещё на шаг, он скрестил руки на груди в защитном, закрытом жесте, его плечи напряглись, а взгляд стал колючим и отстранённым.

— Я никуда не пойду с тобой, ясно?

Минхо сжал губы, и на его лице на мгновение мелькнула тень обиды, но он быстро взял себя в руки. Вместо ответа он медленно, почти театрально, полез в карман и достал оттуда пачку сигарет. Он держал её в пальцах, словно демонстрируя трофей.

— А если так? — тихо произнес он.

И открыл пачку, предлагая её Джисону. Тот замер, его грудь поднялась и опустилась в коротком, рваном выдохе. Его взгляд метался между лицом Минхо и заветной пачкой, в которой таилось временное спасение. Внутри него шла борьба — гордость и ярость против всепоглощающей, животной потребности.

И потребность победила. С раздражённым, почти яростным движением он выхватил одну сигарету, сунул её между губ и, не говоря больше ни слова, резко развернулся и зашагал прочь по тротуару.

Минхо ухмыльнулся — коротко, торжествующе — и тут же двинулся следом, легко равняясь с ним шаг в шаг. Джисон уже судорожно чиркал зажигалкой, пытаясь поймать дрожащим пламенем кончик сигареты. Наконец ему это удалось, и он сделал первую, глубокую, почти отчаянную затяжку. Дым заполнил лёгкие, и он выдохнул его густым облаком.

— Идиот, — прошипел он сквозь зубы.

Минхо лишь тихо хмыкнул в ответ, не споря, не оправдываясь. Он просто шёл рядом, засунув руки в карманы, и в его позе читалась лёгкая, почти мальчишеская победа. Он не выиграл войну, но выиграл этот маленький, отдельный бой. И пока Джисон курил, с каждым затягом становясь чуть спокойнее, Минхо молча наслаждался этим миром, этим шатким, хрупким перемирием, купленным ценой всего лишь одной сигареты.

Джисон сделал глубокий, медленный выдох, выпуская струйку дыма в прохладный ночной воздух.

— Зачем ты ездишь сюда каждый день? Ты меня преследуешь?

Минхо усмехнулся, коротко и тихо, и попытался заглянуть ему в лицо, наклонившись чуть ближе. Но Джисон нахмурился и резко отвернул голову, пряча взгляд в тени.

— Хочу видеть тебя каждый день, — ответил он просто.

— Зачем? Это какой-то больной фетиш? — фыркнул Джисон.

Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался короткий, искренний смех. Он подстроил шаг под ускоряющийся ритм Джисона.

— Нет, просто… — он запнулся, подбирая слова. — У меня работа недалеко, и я… приезжаю просто, чтобы убедиться, что ты настоящий.

Джисон выдохнул дым, и на его лице мелькнуло искреннее удивление. Он медленно приподнял брови, изучая Минхо с нового ракурса.

— А что, были сомнения?

Минхо хмыкнул и на несколько секунд уставился на асфальт под ногами, словно разглядывая трещины.

— Возможно, — проговорил он тихо, почти задумчиво, затем он снова поднял взгляд на Джисона, и в его глазах загорелся новый, настойчивый огонёк. — Может, дашь мне свой номер?

Джисон резким движением швырнул окурок под ноги, замедляя шаг. Он бросил на Минхо быстрый, оценивающий взгляд, полный скепсиса.

— Чтобы ты писал мне свои дурацкие сообщения по типу «доброе утро» или «сладких снов»? — он скривился, будто почувствовал неприятный вкус во рту. — Нет, спасибо.

Минхо опрокинул голову назад с театральным, преувеличенным отчаянием, и его взгляд устремился в ночное небо.

— Может, тогда хотя бы адрес? Откуда тебя забрать в субботу?

Джисон резко остановился и впился в Минхо взглядом, острым и недоверчивым.

— А где гарантии, что ты не заявишься ко мне домой в любой другой день? — его слова прозвучали как обвинение. — Встретимся на нейтральной территории.

С этими словами он снова зашагал вперёд, его шаги стали твёрже и решительнее. Минхо без промедления двинулся следом, издавая громкий, шумный выдох — смесь разочарования, досады и… странного восхищения этой непробиваемой стеной. Да, это было тяжело. Почти невозможно. Но почему-то это не заставляло его отступать.

Они прошагали ещё несколько метров в тишине, нарушаемой лишь шумом редких машин и их собственными шагами. Внезапно порыв холодного ночного ветра заставил Джисона вздрогнуть, и он инстинктивно скрестил руки на груди, пытаясь сохранить остатки тепла. Минхо тут же заметил это движение — его внимание, казалось, было целиком приковано к каждому жесту, каждому изменению в настроении Джисона.

— Тебе холодно? — его голос прозвучал тихо, почти заботливо. — Можем пойти обратно к машине и…

— Заткнись, — резко оборвал его Джисон, даже не глядя в его сторону. Он выдохнул, и его дыхание превратилось в маленькое облачко пара на холодном воздухе. — Хочу ещё курить.

Его взгляд, тяжёлый и требовательный, скользнул по Минхо. Тот на секунду замер, словно обрабатывая эту внезапную просьбу, но затем быстрым, почти рефлекторным движением достал из кармана пачку сигарет и просто протянул её Джисону, без слов, без условий.

Тот вытянул руку и взял пачку, его пальцы слегка дрожали от холода или от чего-то ещё, когда он доставал очередную сигарету.

— Можешь себе оставить, — тихо произнёс Минхо, наблюдая за ним.

Джисон вскинул брови, на его лице мелькнуло мимолётное удивление, но в его нынешней ситуации спорить не было ни сил, ни желания. Он молча, почти по-воровски, сунул почти полную пачку себе в задний карман джинсов. Глубоко в душе, в самых потаённых уголках своего сознания, он мысленно поблагодарил Минхо за это неожиданное спасение, за то, что тот вообще появился сегодня. Но вслух эти слова, конечно же, не прозвучали. Благодарность была не в его правилах.

Он чиркнул зажигалкой, прикрывая пламя от ветра ладонью, и тихо, почти невольно спросил:

— Куда мы пойдём?

Минхо бросил на него вопросительный взгляд, и Джисон, не глядя на него, добавил:

— В субботу.

Минхо понятливо кивнул, и на его губах появилась лёгкая, загадочная улыбка.

— Это сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы.

— А что ты вообще любишь?

— Когда ко мне не лезут, — ответил Джисон не задумываясь.

Минхо снова рассмеялся — открыто, искренне, как будто это была самая остроумная шутка на свете.

— Это я понял, — произнёс он, и в его тоне слышалась не досада, а какое-то странное принятие.

Джисон снова затянулся, оставляя это без дальнейших комментариев. Он с удивлением осознавал, что просто шагать вдоль ночной дороги с этим навязчивым Минхо было не так уж и раздражающе, как он предполагал. Всё равно невыносимо, но… по-другому. Тишина, повисшая между ними, не была неловкой или тяжёлой. Она была скорее необходимой — естественной паузой, своего рода перемирием, которое оба, казалось, неосознанно соблюдали.

Тишину между ними разорвал Минхо, когда Джисон докурил вторую сигарету, выкинув окурок.

— Давай я отвезу тебя, — его голос прозвучал мягко, почти осторожно в ночной тишине.

Джисон даже не сбавил шаг, его взгляд был устремлён вперёд.

— Мы почти пришли к метро, — ответил он коротко, без эмоций.

Минхо вздохнул, и в его звуке слышалась лёгкая досада, смешанная с привычной покорностью.

— Ладно, упрямец.

Джисон не удостоил это ответом, лишь глубже засунул руки в карманы, чувствуя, как пальцы постепенно леденеют от холода. Но внутри него было странно тепло. Никотин сделал своё дело — расслабил напряжённые нервы, притупил остроту раздражения. А осознание того, что теперь у него в кармане лежит почти полная пачка сигарет, согревало изнутри каким-то необъяснимым, почти забытым чувством лёгкости. Что-то хорошее за этот долгий, изматывающий день всё-таки случилось.

Они дошли до ярко освещённого входа на станцию. Джисон уже собрался уходить, не оборачиваясь, не прощаясь, как вдруг пальцы Минхо легли на его локоть, лёгким, но настойчивым прикосновением заставляя остановиться.

— Что, даже не попрощаешься? — проговорил Минхо, и в его голосе слышалась не обида, а скорее игривый вызов.

Джисон повернулся к нему, его движение было резким, и он вырвал руку из захвата.

— Я почти уверен, что ты и завтра припрешься, — его голос прозвучал плоским, уставшим. — Так что, не вижу в этом смысла.

Минхо ухмыльнулся, и его глаза блеснули в свете фонарей.

— Если ты так хочешь, то приду.

Джисон закатил глаза с таким невероятным усердием, что Минхо на мгновение даже испугался, не останутся ли они в таком положении навсегда.

— Ты всё равно не слушаешь меня, — процедил Джисон, и в его тоне слышалась уже знакомая, но какая-то обессиленная ярость. — Делай что хочешь.

С этими словами он резко развернулся и направился к ступеням, ведущим вниз. Но Минхо не сдавался. Его голос, громкий и насмешливый, донёсся сзади:

— Пока, милашка!

Джисон вздрогнул от этого прозвища, будто его ошпарили кипятком. Он не обернулся, лишь стиснул зубы и ускорил шаг, растворяясь в потоке людей, спускающихся в подземку. В глубине души он отчаянно надеялся, что может Минхо внезапно предложат работу в другом городе. Нет, лучше в другой стране — чтобы они не увиделись завтра, чтобы эта дурацкая суббота так и не наступила.

Но это желание казалось таким же зыбким и нереальным, как песок, утекающий сквозь пальцы. И всё же, несмотря на всё, какая-то маленькая, глупая часть его продолжала надеяться, что Минхо просто передумает, устанет, перестанет прикладывать все эти невероятные усилия ради того, кто этого явно не стоит.

Дверь маленькой квартиры закрылась за спиной с глухим, одиноким звуком, окончательно отсекая шум города. Джисон замер в темноте комнаты, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, и лишь потом медленно, почти механически, стал раздеваться. Одежда падала на пол бесформенными грудами, но ему было всё равно.

Он плюхнулся на кровать, пружины жалобно заскрипели под его весом. Он подпирал голову руками, его пальцы впивались в волосы, пытаясь физическим давлением остановить хаотичный вихрь мыслей. Внутри было… странно. Не привычная пустота или знакомая тяжесть, а какое-то новое, непонятное ощущение — тревожное и в то же время щемяще-тёплое.

Он хотел избавиться от Минхо. Искренне, отчаянно хотел, чтобы этот навязчивый, самоуверенный человек исчез из его жизни и больше никогда не появлялся. Но с каждой их встречей, с каждым новым днём становилось всё очевиднее, что Минхо даже не думает об отступлении. Он вёл себя так, будто колючие стены Джисона — это всего лишь лёгкая преграда, которую можно обойти упрямством и какой-то невероятной, почти слепой верой.

Джисон ломал голову, придумывая план на субботу. Как себя вести? Что сделать или сказать, чтобы окончательно оттолкнуть его, чтобы раз и навсегда убить в том любой интерес? Он представлял себе холодность, язвительность, откровенное хамство — всё то, что обычно работало безотказно. Но в глубине души шевелилось сомнение: а сработает ли это на Минхо? Казалось, этот человек видел сквозь все его маски, и это пугало больше всего.

И тут же, вопреки всему, рождалось противоречивое, почти предательское чувство — интерес. Тусклый, едва теплящийся, но настоящий.

Что за сила заставляет его снова и снова добровольно натыкаться на шипы, торчащие из каждого слова, каждого жеста Джисона? Это было похоже на игру с огнём, где Джисон был и пламенем, и мотыльком одновременно — он и обжигал, и сам испытывал странное влечение к этому самоубийственному полёту.

С резким, почти болезненным движением он соскочил с кровати, отгоняя от себя эти нежелательные, опасные мысли. Он не мог позволить себе это. Не сейчас. Никогда.

Его руки сами потянулись к гитаре, стоявшей в углу. Он взял её в руки, ощущая знакомый, успокаивающий вес, шершавость грифа под пальцами. Это был единственный язык, на котором он мог говорить без лжи, единственное убежище, где буря внутри него могла найти выход, превратившись не в крик, а в мелодию — такую же хаотичную, порывистую, полную диссонансов, но живую. Настоящую. Он зажмурился, и первые аккорды прозвучали в тишине комнаты — тихие, неуверенные, а затем набирающие силу, становящиеся голосом всего, что он не мог и не смел выразить словами.