Часть 15. Не я (2/2)

— Отложены? — переспросила Эмма. — Что значит отложены? Почему?

— Погодные условия. Сильные атмосферные фронты над Атлантикой. Диспетчеры не дают разрешение на вылеты. Придётся ждать, пока ситуация не улучшится.

Эмма закрыла глаза и тяжело выдохнула. Второй рукой она сжала переносицу, будто пыталась удержать внутри накатывающее бессилие. Её путь снова оказался перекрыт — будто сама реальность упрямо не пускала её к Реджине.

— Чёрт… — почти неслышно выдохнула она. — Может… — Эмма замолчала, лихорадочно перебирая варианты. — Может, есть другой путь?

— Я тоже об этом подумал, — ответил Фрэнк. — Теоретически ты могла бы для начала вылететь во Францию, но пока и туда рейсы не принимают. Я буду держать тебя в курсе. Всё, что нам остаётся — ждать. Но я обещаю, Эмма, я сделаю всё возможное, чтобы посадить тебя на первый же доступный рейс.

— Я не могу ждать долго, Фрэнк, — тихо сказала она. — Ты же знаешь.

— Я понимаю, — мягко ответил он. — Но против стихии мы бессильны.

— Я знаю, — обречённо выдохнула Эмма.

На секунду повисла тишина, затем Фрэнк добавил:

— Но у меня есть для тебя и хорошая новость.

Эмма тут же распахнула глаза.

— Какая?

— Я выяснил, что в доме Миллсов сменили номер телефона. Полагаю, именно поэтому ты не могла до них дозвониться.

— Сменили номер? — нахмурилась Эмма. — Но зачем?

— Я не могу сказать наверняка…

— Это неважно, — резко перебила она. — Главное — ты узнал новый номер?

— Да, разумеется.

— И ты молчал? — в её голосе прозвучало раздражение, вперемешку с надеждой.

— Я просто хотел…

— Ладно, ладно, — перебила она снова. — Это всё неважно, говори номер.

— Хорошо. Записывай, — сказал Фрэнк.

Эмма торопливо схватила карандаш, вывела номер на полях первого попавшегося документа, затем положила трубку, даже не попрощавшись. Сердце колотилось так, что казалось, она слышит его в ушах.

Эмма глубоко вдохнула, и вновь взяв трубку, начала медленно набирать номер. Международный звонок требовал терпения, которого у Эммы уже практически не было.

— Оператор, — раздался наконец голос.

— Мне нужен международный вызов. Лондон. Дом Миллсов, — сказала Эмма, стараясь говорить чётко, несмотря на дрожь в голосе. Затем она продиктовала новый номер.

— Оставайтесь на линии, мисс.

Прошли долгие секунды. Потом минуты. Тишина прерывалась лишь глухими щелчками и отдалёнными голосами на линии. Эмма сжимала трубку так крепко, что побелели пальцы.

— Соединяю, — наконец произнёс оператор.

Раздались гудки. Один. Второй. Третий.

Эмма затаила дыхание.

— Пожалуйста… — почти беззвучно прошептала она, словно Реджина могла услышать её через океан.

— Дом Миллсов, слушаю, — раздался в трубке знакомый голос.

Когда Эмма наконец услышала Марту, у неё на мгновение перехватило дыхание. Она так долго пыталась дозвониться, что сам факт ответа показался почти нереальным.

— Марта, здравствуйте, это Эмма Свон, — сказала она поспешно, будто боялась, что связь оборвётся.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Мисс Свон… — неуверенно отозвалась Марта. В её голосе ясно слышалось замешательство и даже тревога. Она явно не ожидала услышать именно это имя.

Эмма сглотнула.

— Я так долго пыталась до вас дозвониться, — продолжила она, стараясь держать голос ровным. — Скажите, пожалуйста… с Реджиной всё хорошо?

— Да, — поспешно ответила Марта. — Да, мисс Миллс в полном порядке.

Эмма закрыла глаза и позволила себе короткий, прерывистый выдох.

— Слава богу… — прошептала она. — Я так переживала. Марта, могу я поговорить с ней?

Снова пауза. На этот раз более долгая.

— Мне очень жаль, мисс Свон, — наконец произнесла Марта. — Но боюсь, что это невозможно.

Эмма резко выпрямилась, словно слова ударили её физически.

— Что? Почему? — голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Её нет дома?

— Не в этом дело… — Марта запнулась. Было слышно, как ей тяжело подбирать слова, ей не хотелось врать, но у неё не было другого выхода, лишь чёткие указания Элеонор Миллс. — Просто… мисс Миллс не хочет с вами разговаривать.

Эмма замерла.

— Что это значит? — медленно переспросила она. — Марта, вы же передали ей мою записку?

— Конечно, мисс Свон.

— Тогда… — Эмма нахмурилась, не понимая. — Тогда я не понимаю. Она же её прочитала?

— Да, — тихо ответила Марта. — Но… мисс Свон, послушайте. Мисс Миллс просила передать свои извинения и больше не пытаться с ней связаться.

Слова эхом отдались в голове Эммы, но смысл отказывался складываться во что-то целостное.

— Я… — начала она и осеклась. — Это… она сказала почему?

— Нет, она больше ничего такого не сказала. Только просила постараться понять её выбор… и забыть о ней.

Наступила тишина. Эмма смотрела прямо перед собой, не видя ни комнаты, ни стола, ни собственных рук. Мысли метались а надежды рушились одна за другой.

Забыть?

Не услышав ответа, Марта осторожно добавила:

— Мне очень жаль, мисс Свон.

— Марта… — наконец выдавила Эмма. — Вы… вы всё же передадите Реджине, что я звонила?

— Разумеется, мисс Свон, — ответила та без колебаний.

— До свидания, Марта.

Эмма положила трубку, не дожидаясь ответа. Сердце билось слишком быстро, в груди всё сжималось. За эти дни она перебрала десятки возможных объяснений: болезнь, давление семьи, страх, несчастный случай. Но то, что Реджина просто… передумала, что она попросила забыть, оставить всё позади — это никак не укладывалось в голове.

Это не могло быть правдой.

Эмма была готова сделать для неё всё. Ждать, уехать, остаться, исчезнуть — если бы Реджина только попросила. Ей было важно лишь одно: чтобы та была счастлива.

Но она должна была увидеть это. Она должна была убедиться.

***

Heroin - Lana Del Rey ‧ 2017

Спустя несколько мучительно долгих часов ожидания и перелёта Эмма наконец приземлилась в Лондоне. Она не поехала в отель. Не думала ни о том чтобы сменить одежду или поесть. Всё это казалось ненужным, лишним, не имеющим никакого значения. Она быстро распорядилась чтобы её вещи отвезли в отель, а сама, не оглядываясь, направилась к машине, которая должна была отвезти её к церкви.

Всю дорогу Эмма молилась о том чтобы успеть увидеть Реджину, прежде чем станет слишком поздно. Она хотела успеть поговорить с ней, убедить её в том что они должны быть вместе и что Реджина должна поехать с ней. Это не могло закончиться вот так. Эмма верила, что если только Реджина посмотрит ей в глаза, если услышит её голос, то всё изменится.

Но едва Эмма переступила порог церкви, она поняла — времени больше нет.

Внутри было полно людей, которые уже заняли свои места. Эмма остановилась у входа, инстинктивно отступив в тень, пытаясь понять что делать дальше. Как вдруг музыка смолкла, приглушённые разговоры стихли, и в наступившей тишине Эмма отчетливо увидела её.

Реджина стояла у алтаря.

Она была ослепительно прекрасна — так, что у Эммы перехватило дыхание. Белое платье было немного укорочено, юбка была пышной, словно облако, а верх — строгим и изящным, подчёркивающим тонкую талию. Короткие рукава открывали руки, а аккуратный вырез — изящную шею. Фата мягко обрамляла лицо, делая Реджину почти нереальной.

Рядом с ней стоял Томас Харрингтон — уверенный, довольный, с улыбкой человека, получившего именно то, чего хотел. Он наклонился и откинул фату, и в этот момент Эмма перестала дышать.

Реджина улыбалась.

Она смотрела на Томаса так, будто в этот миг в мире не существовало больше никого. Ни единого взгляда в сторону, ни малейшего колебания. Эмма же не могла оторвать глаз от неё, словно надеялась найти хоть тень сомнения.

Эмма могла бы сделать шаг вперёд. Могла бы остановить церемонию. Но что бы она сказала? Что сказала бы Реджина? Марта передала её слова ясно: понять, простить, забыть. И теперь Реджина стояла здесь — рядом с другим, и как бы Эмма ни сопротивлялась этой мысли, Реджина выглядела… счастливой.

Самый страшный сон Эммы становился реальностью.

Священник говорил, но его слова едва ли доходили до Эммы. Она слышала голос, но не улавливала смысла. И лишь когда прозвучал главный вопрос, обращённый к Реджине, реальность вновь резко врезалась в сознание. Сердце Эммы болезненно сжалось, но она даже не успела затаить надежду, как Реджина не раздумывая ответила «да», чётко и уверенно.

Затем «да» произнёс Томас. И Эмме показалось, что внутри что-то обрушилось окончательно.

Когда священник спросил, есть ли кто-то, кто возражает против этого союза, в церкви повисла тишина. Эмма едва заметно шагнула вперёд — неосознанно, почти инстинктивно. Её сознание требовало,

умоляло вмешаться. Ей хотелось закричать, что она против. Что это неправильно. Что всё это — ошибка. Но она смотрела на Реджину и понимала: она не имеет права.

Она не могла отнять у неё этот момент. Не могла разрушить то, что, как ей казалось теперь, делало Реджину счастливой. Если Реджина действительно выбрала это — Эмма не станет её позором.

Священник, не дождавшись ответа, кивнул и продолжил церемонию. Обмен кольцами, слова благословения — всё это проходило мимо Эммы, словно кадры чужой жизни. А когда прозвучали слова «муж и жена» и было позволено поцеловаться, что-то внутри неё погасло навсегда.

Она закрыла глаза. Слёзы скользнули по щекам, беззвучно, почти незаметно. Вокруг раздались аплодисменты и радостные возгласы. Когда Эмма заставила себя открыть глаза, она увидела Реджину, стоящую под руку с Томасом. Та уже принимала поздравления родителей и всё так же широко улыбалась.

И тогда Эмме пришлось признать то, от чего она бежала все эти дни.

Реджина была счастлива.

Счастлива без неё.

Эмма вытерла слёзы тыльной стороной ладони, криво улыбнулась — скорее самой себе — и, не оглядываясь, вышла из церкви.

Она больше никуда не спешила. Минуты и часы больше не имели значения. У неё не осталось планов. Не осталось надежд. Она шла по улицам Лондона, не понимая куда, не замечая ни витрин, ни прохожих, ни шума военных. Город жил своей жизнью, абсолютно равнодушный к её боли. Казалось, что жизнь закончилась, или, по крайней мере, утратила всякий смысл.

Реджина начинала новую жизнь — ту, в которой для Эммы не было места. Жизнь, в которой Реджина не хотела её больше видеть. Возможно, она никогда и не собиралась уезжать. Возможно, все сомнения были лишь попыткой понять, как мягче расстаться. Возможно, быть с Эммой оказалось слишком рискованно. Возможно, Эмма была недостаточной. Возможно, Реджина хотела совсем другой жизни — более спокойной, более принятой, более правильной.

А может быть, Эмма просто никогда не знала её так хорошо, как думала.

От этих мыслей становилось ещё хуже. Они не приносили ответов, лишь медленно разъедали изнутри, оставляя после себя одну горечь. Любовь, которая ещё недавно казалась взаимной и настоящей, теперь выглядела как нелепое заблуждение.

В какой-то момент Эмма поняла что она больше не может оставаться в этом городе.

Слишком многое здесь напоминало о Реджине. Лондон был пропитан воспоминаниями о самых счастливых днях её жизни, и именно поэтому становился невыносимым.

Она должна была уехать. Не потому что это было разумно, а потому что оставаться означало медленно задыхаться.

Дальше всё происходило словно сквозь плотный туман. Эмма почти не помнила, как оказалась в самолёте, как пересекла океан, как вновь переступила порог родного дома, лишь отдельные обрывки. Она заливала в себя виски не останавливаясь, пытаясь хоть как то затмить боль, обиду, унизительную жалость к самой себе. Потом она засыпала. Потом снова виски. И снова сон.

Теперь было два состояния — забытье и опьянение, которые сменяли друг друга, будто только в них она могла существовать. Алкоголь притуплял мысли, сон стирал часы, но ни одно из них не приносило облегчения. Они лишь отсрочивали неизбежное — возвращение Реджины в её сознание.

Потому что забыть её было невозможно.

Не завтра.

Не через месяц.

Никогда.

Как бы она ни старалась, имя Реджины продолжало неотступно звучать внутри. Оно жило в каждом воспоминании, в каждом вдохе. Каждый раз когда Эмма закрывала глаза она видела её.

Эмма понимала что она могла потерять всё — бизнес, будущее, себя, но казалось что теперь ей было абсолютно плевать, плевать на всё.