Глава 3. Шёпот терновых ветвей. (1/2)

***

«Это же очень тяжело и крайне неуютно — сознавать, что кто-то тебя видит насквозь и полностью понимает, но при этом вовсе не испытывает к тебе теплых чувств. Когда тебе ясно, что это понимание он использует как оружие против тебя»

Фары скользили по мокрому асфальту, рваным теням заброшенных складов и ленте ограждения, болтающейся на ветру. Генератор гудел, прожекторы били холодным светом, превращая всё в подобие театральной сцены. В нескольких метрах от них выделялось светлое пятно — человеческая фигура.

Мужчина, подвешенный за запястья к дереву, с широко раскинутыми руками, будто на распятии. На голове венец, сплетённый из колючих ветвей терна. Глазные яблоки отсутствовали, ткань брюк разодрана в области колен. Верхняя часть тела была обнажена, показывая спину и грудь в неглубоких, длинных, почти параллельных порезах, как после нанесения тонким лезвием.

— Место перекрыли? — тихо бросила Гермиона, выходя из машины и натягивая перчатки.

— Периметр — сорок на сорок, — отозвался следователь. — Сообщил о трупе охранник складов, он обходил территорию и заметил «чучело на дереве». Камер в зоне две, одна прямо на воротах, вторая на углу. Уже снимаем запись, ребята пошли вместе с охранником, заодно возьмут показания.

— Свет пустите по кругу, — кивнула она. — Проходную дорожку не трогаем. Отметьте отпечатки шин, если есть, и всё, что похоже на следы волочения тела. Работаем чисто.

Криминалисты без слов подкатили стойки со светом. Полиэтилен скрипел, штативы щёлкали фиксаторами. Фотограф начал с общего плана: дальняя точка, средняя, крупные по часовой.

Беллатрикс подошла к границе освещённого пятна и остановилась, оценивая всё одним взглядом. Без халата, в тёмном пальто, она казалась ещё более собранной, чем в морге.

— Стоп, — подняла ладонь Гермиона. — Сначала круговая фотофиксация, потом осмотрите тело.

— Разумеется, — сухо ответила Беллатрикс.

Гермиона обошла дерево по наружному радиусу, ступая по отмеченной лентой тропе. На грунте дорожек волочения не было.

«Подъехали близко, выгрузили на руки? — мелькнуло в мыслях. — Ноги чистые или в грязи? Посмотрим».

На коре обнаружилось несколько тёмных мазков, похожих на кровь. Возле ствола они приметили следы подошв. Один из криминалистов склонился над ними с лупой и линейкой.

— Есть два набора следов, — отрапортовал он. — Один сорок четвёртый, второй тридцать девятый. Но точнее сказать не смогу, дождь размыл землю в кашу.

— Зафиксируй.

Она подняла взгляд на тело. Запястья в петлях из тонкой синтетической верёвки, заведённых «удавкой», узлы чистые, без бахромы — концы обрезаны ровно.

— Видите узлы? — отступив на полшага, спросила она у Беллатрикс.

— Вижу. Похоже на двойной, с дополнительной фиксацией, — не повышая голоса, ответила Блэк. — Не стану романтизировать «хирургический», но делал человек, у которого руки не дрожат и кто понимает, что делает. Срез ровный, не зубчатый.

Фотограф кивком спросил разрешения и, получив его, приблизился, вспышками и щелчками затвора фиксируя венец, порезы, колени, запястья, глазницы.

— Экхимозы<span class="footnote" id="fn_40482617_0"></span> вокруг орбит… — продолжила свой осмотр патологоанатом. — Есть кровоизлияния в веках — это могло быть и прижизненно, точно скажу в морге. Порезы на теле поверхностные, ровные, без рваных краёв, глубиной примерно два миллиметра. Похоже на тонкое лезвие — скальпель, но загадывать не будем. Следы на коленях не ограничиваются разорванными брюками. Присмотритесь, здесь ссадины, в них набилась грязь, есть отколы эпителия. Видимо, он стоял на коленях… довольно долго.

«Флагелляция<span class="footnote" id="fn_40482617_1"></span>, корона, распятие, — отметила Гермиона. — Религиозная постановка. Но всё чисто, почти стерильно. Как и там, с малиной и жимолостью — жест, а не истерия».

— Время смерти? — спросила она.

— На глаз не скажу лучше, чем вы, — спокойно ответила Беллатрикс. — Ночь сырая. Трупные пятна фиксированы по задней поверхности рук и спины — значит, висел так не меньше нескольких часов. Rigor выражен умеренно. Предварительно — от четырёх до восьми часов назад. Точнее результат будет после термометрии и вскрытия.

— Причина смерти?

— Вероятно, асфиксия. Следы от сдавливания шеи нетипичные. Я бы поставила на удушение мягким инструментом: ленточный жгут, галстук, ремень без пряжки. Следов явных сейчас не видно — свет и позиция мешают. Ларинкс<span class="footnote" id="fn_40482617_2"></span>, подъязычная кость, осмторю тщательно завтра. И да… — Беллатрикс чуть наклонила голову, — здесь не убивали. Здесь выставляли.

Записывавший за ней предварительные итоги осмотра Нильсон тихо чертыхнулся:

— Значит, в другом месте «работали», а сюда привезли… Чудненько.

— Фиксируем транспортировку, — отрезала Гермиона. — Машины в округе? Случайные свидетели?

— Охранник видел фары на дороге, — вмешался оперативник у ленты, ближе он подходить явно не желал. — Марку не разглядел, сказал лишь, что машина «чёрная, длинная». Спасибо, дедушка, — саркастичный комментарий сопровождался закатыванием глаз — редко когда им попадались по-настоящему путные свидетели, вот и этот оказался из серии «ничего не видел, не слышал и не говорил».

— Соседние склады? — Гермиона указала фонарём на свою дорожку. — Ключи, доступ, кто дежурил.

— Уже поднимаем информацию, журналы проходной. Камера у ворот ловит полосу дороги. Если повезёт, будет силуэт.

Беллатрикс тем временем жестом попросила фотографа отойти на полметра, и приступила к изучению венца:

— Терн свежий. На коже мелкие проколы от шипов, неглубокие, разрезы нанесены при жизни.

— После завершения фото пакуем венец отдельно. Не деформировать. Пыльца, микрочастицы коры, возможные волосы — всё нам пригодится. С запястий снимите микроволокна, клейкие плёнки. Если ступни чистые, значит, разули его уже здесь.

— Поддержу, — кивнула Беллатрикс.

Фотограф выдохнул:

— По телу всё. Можно работать со стропами<span class="footnote" id="fn_40482617_3"></span>.

— Сохраняем узлы как есть. Тело в мешок и в морг. Маршрут фиксируем. По пути не задерживаться, не курить и не разговаривать. Сопроводительный лист у меня, — привычно раздавала команды Гермиона.

Беллатрикс на секунду встретилась с ней глазами:

— Как только доставят тело, немедленно начну работу. Если закончите осмотр за час, то получите первичку до рассвета.

— Работайте, — кратко кивнула Гермиона.

«Сложенные мотивы: сердце-лебедь, малина, жимолость — «любовь и чистота», теперь терн, распятие, изъятые глаза. Это спектакль. Убийца разговаривает символами. И он планирует продолжить эту серию».

Сзади шмыгнул носом один из молодых оперативников, кашлянул и, на правах «своего», шепнул другому:

— Ну чего, опять столичная наша будет «нить искать»?

Гермиона даже не обернулась:

— Да. И эта «нить» приведёт туда, где вы обычно не ищете. Так что на карте района отметьте всё, что связано с религиозными объектами, ритуальными лавками, флористами. И составьте список машин по характеристике свидетеля, сверившись с камерами — от седанов до микроавтобусов.

Когда тело аккуратно спустили, Беллатрикс шагнула ближе. Она склонила голову набок, всматриваясь в изуродованное лицо жертвы, или точнее, в пустые глазницы.

— У кого-то богатое чувство эстетики. Прямо пасхальная инсталляция… только зайчиков не хватает. — Она усмехнулась, будто сказала нечто совершенно безобидное, и только по холодной, зловеще растянутой улыбке можно было уловить, что в её голове всё это выглядело куда менее невинно.

Гермиона напряглась от этого зрелища, но виду не подала.

После этого тело бережно уложили в чёрный пластиковый мешок, проверив маркировку и сопроводительные документы. Всё делалось молча, в ритме хорошо отработанного механизма.

Беллатрикс наблюдала за процессом с полуприкрытыми веками, словно ей было скучно, но в её глазах мелькала хищная искорка, выдающая едва сдерживаемое возбуждение от предстоящей работы.

Она на мгновение задержала взгляд на венце, уже упакованном в отдельный контейнер, и негромко добавила:

— Красиво работает.

— Красиво не значит умно, — парировала Гермиона, старательно игнорируя клубящуюся на задворках сознания сонливость.

Она подняла глаза к темнеющему небу, где прожектор рисовал бледный круг. Ночь будто прислушивалась к их действиям, лениво щуря зауженное лунное око.

Тело погрузили в машину. Беллатрикс вместе с двумя ассистентами отправилась в морг — её территория начиналась именно там, за стерильными дверями, под гул ламп и холод стальных столов.

В отдел они вернулись уже под утро, с ощущением, что ночь словно стёрлась из памяти, растворившись в холодном ветре и скрипе носилок. В коридорах пахло дешёвым кофе и усталостью, секретари зевали, прижимая трубки телефонов к плечам; оперативники дёргали папки из шкафов, будто надеялись найти там ответы, а вместо этого лишь добавляли ещё больше бумаг на и без того заваленные столы.

В кабинете начальника было душно, несмотря на раннее утро и открытое окно — в воздухе витал запах кофе и бессонной ночи. На пробковой стене висели фотографии жертв, как немой укор следствию.

Начальник стоял у доски, ладонью упершись в край стола, и говорил глухо, но от каждого слова будто разлетались мелкие осколки, впиваясь в сотрудников:

— За десять лет у нас не было такого… беспорядка, — сказал он, — и я не собираюсь превращать отдел в посмешище для всего округа. Город маленький, слухи расходятся быстрее, чем мы успеваем оформлять протоколы. Сегодня весь народ будет знать, что нашли ещё одно тело, а полиция продолжает бездействовать.

Он обвёл взглядом присутствующих, и на секунду в кабинете стало тише, чем в морге.

— Предварительное заключение? — наконец спросил он, переводя взгляд на Беллатрикс.

Она выпрямилась, и в её тоне не было ни капли усталости, будто ночь, проведённая над телом, дала ей не изнеможение, а странную ясность, почти просветлённость ума:

— Мужчина, около двадцати пяти лет. Смерть от асфиксии, вероятно, задушен мягким предметом, — её голос был сух, профессионален, но глаза чуть блестели в сизом свете ламп, — порезы прижизненные, нанесены тонким лезвием, аккуратно. Венец свежий. Мужчину держали на коленях долго, возможно часами. Глаза удалены хирургически точно.

Начальник сжал пальцы на столешнице так, что костяшки побелели:

— То есть у нас не маньяк-любитель, а человек, который знает, что делает?

— Или хочет, чтобы мы так подумали, — тихо сказала Гермиона.

Она не отводила взгляда, говорила ровно, почти холодно, будто пыталась удержать себя от того, чтобы вложить в слова что-то личное.

— Он собирает зрителей, — продолжила она. — Каждый раз обставляет всё сложнее, символичнее. Это не всплеск аффекта, а определённая закономерность.

Беллатрикс чуть склонила голову, словно прислушиваясь, и усмехнулась уголком губ невесело, но так, что Гермиона уловила это краем глаза.

— Зрелище, — негромко добавила Беллатрикс.

В комнате повисла пауза.

— Усилить патрули. Проверить все камеры на въезде и выезде, — резко бросил приказ шеф. — Нужны имена, машины, маршруты. Я хочу видеть отчёт до конца дня.

Гермиона кивнула, ничего не записав — ей это было не нужно. Блэк, облокотившись на спинку стула, смотрела на неё чуть дольше, чем требовала ситуация, словно видела не просто коллегу, а нечто, что притягивало её взгляд магнитом.

Когда совещание закончилось, все разошлись быстро, будто из душного кабинета людей выталкивало само скопившееся в комнате напряжение. Гермиона задержалась у двери, проверяя заметки на планшете, и только когда услышала тихий смешок Беллатрикс за спиной, обернулась.

— Что? — спросила она с лёгким раздражением.

— Ты говоришь об убийстве, как о спектакле, будто тебе интересно, чем он кончится, — сказала Беллатрикс, прищурившись. — Осторожнее.

И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив за собой лёгкий запах дыма и ночных бдений в морге.

День, казалось, растянулся, превратившись в бесконечную ленту страниц допросов и протоколов. Гермиона сидела в кабинете, прислонив планшет к стопке старых дел, и скользила взглядом по пожелтевшим листам: протоколы допросов, фотографии мест преступлений разной давности. Пыль, которую давно никто не стирал, поднималась едва заметным туманом, ложась на ресницы и волосы.

Её рука почти механически делала пометки в блокноте: «симметрия», «религиозная символика», «удаление органов». Каждое слово звучало в голове как глухой удар, медленно выстраивая мозаику, в которой всё меньше оставалось пустых мест.

К вечеру голова гудела, как старый трансформатор. Гермиона поймала себя на том, что слишком долго смотрит на одно и то же фото — не видя его, а вспоминая то, что давно старалась забыть. Она резко закрыла папку, встала, прошла по коридору и, словно не отдавая себе отчёта, вышла на улицу.

Она достала из сумки старую, помятую пачку сигарет — ту самую, что всегда лежала на дне «на всякий случай», как напоминание о том, кем она больше не хочет быть. Пальцы на секунду замерли, будто давая шанс передумать, но она всё же вытащила сигарету, прикурила и глубоко затянулась. Дым показался горьким и чужим, но странным образом успокаивал, словно она возвращала себе контроль, нарушая собственный запрет.

— Не думал, что вы из тех, кто курит, — раздался голос сбоку.

Она повернула голову. Это был один из тех её коллег, кто ночью опрашивал складского охранника. Молодой, но с усталыми глазами, которые часто бывают у тех, кто раньше времени увидел слишком многое.

— Я тоже не думала, — сухо ответила Грейнджер, стряхивая пепел на тротуар.

Он усмехнулся, сунул руки в карманы.

— Пойдёмте, покажу, где у нас тут кормят людей не только бумагами.

Гермиона секунду колебалась, потом кивнула.

Они шли молча, и звук их шагов отдавался эхом между серыми стенами. Соседнее здание оказалось типичной столовой — с запахом тушёной капусты и дешёвого кофе, с блеклыми шторами и длинными столами. Гермиона села у окна, взяв поднос с простым обедом, и на какое-то время почувствовала странное облегчение, будто сама возможность поесть среди обычных людей возвращала ей ощущение реальности происходящего.

Парень, назвавшийся Уоллесом, рассказывал что-то про город, про то, как здесь все друг друга знают, кто чей сын и где у кого находится ферма.

Гермиона слушала его рассеянно, лишь изредка кивая, словно отмечая какие-то детали про себя, но вовсе не увлечённая рассказом.

Когда он замолчал, она медленно отложила вилку и сказала, не глядя на него, будто обращаясь к чему-то за окном:

— Убийства слишком чистые. Слишком одинаковые.

Уоллес оторвался от хлеба, замер, потом с кривоватой улыбкой уточнил:

— Намекаете на маньяка?

Она медленно повернула к нему голову, взгляд её был долгим, цепким, почти изучающим, словно она рассматривала под микроскопом не его слова, а его самого.

— А вы думаете, здесь таких не бывает? — тихо спросила она, и голос её прозвучал так, будто она всерьёз сомневалась не в фактах, а в его способности видеть очевидное.

Он неловко усмехнулся.

— У нас город маленький, — аккуратно возразил оперативник. — Тут все друг друга знают. Соседи, семьи… кто-то бы заметил, что у человека с головой не всё в порядке.

Гермиона чуть склонила голову набок, словно обдумывая его слова, а потом едва заметно улыбнулась, но улыбка была странной, будто на долю секунды она представила нечто, чего ему лучше было не знать.

— Заметили бы, — согласилась она мягко, почти ласково, и снова опустила взгляд к своей тарелке.

Гермиона знала — не всегда замечают. Иногда самые страшные вещи происходят в тишине, за закрытыми дверями, и никто не видит ничего, пока не становится слишком поздно.

Наступила пауза, затянувшаяся чуть дольше, чем принято в светской беседе. Собеседник кашлянул, отвёл глаза и поспешно вернулся к разговору о повседневном, будто пытаясь развеять этот холодок. Гермиона слушала, но уже не отвечала.

Она чувствовала в себе холод, к которому не привыкла, словно в ней звенел тонкий металлический провод. Ещё в столице Грейнджер бы постаралась смягчить слова, сгладить углы, чтобы не показаться резкой или слишком прямой, но не теперь. Чужая неловкость, заминка, взгляд, который на миг метнулся в сторону, всё это казалось почти утешительным, как доказательство того, что она всё ещё жива, всё ещё способна воздействовать на мир вокруг.

И где-то глубоко шевельнулась мысль: а может быть, она всегда была такой, просто город держал её в узде? Здесь же, среди серых улиц, маска цивилизованности сползала сама собой, как слезает краска с лица лицедея под сильным напором воды.

Когда они вышли обратно на улицу, Уоллес почему-то шагал чуть быстрее, чем раньше, а она шла за ним размеренно, словно не торопясь возвращаться в отдел.

Они вернулись, когда на улице уже начали зажигаться фонари. Кабинеты стремительно пустели, кто-то зевал, прощаясь, но Гермиона снова уселась за стол и продолжила искать. Бумаги шуршали, клавиши тихо стучали, время тянулось, как густая смола.

К полуночи она заметила, что усталость перестала ощущаться — превратилась в странную ясность. Ещё одна папка, ещё одно фото, ещё одна заметка. Лампочка над столом светила тускло, её света, впрочем, хватало, чтобы вырисовывать из хаоса тонкую, но прочную линию расследования.

Коридор был пуст, разбавлял тишину лишь глухой гул ночных батарей и редкий скрип старого дерева половиц, порой им для этого и чьи-то шаги были не нужны.