Часть 15 (2/2)

Они медленно брели пешком к машине, которую оставили за квартал от концертного зала — проезду мешало оцепление, выставленное после налета.

— После Баха я задумчивей, чем после прогулки на озере, вы же знаете, — отозвался Штирлиц.

— Не терпится начать пить? — рассмеялся Шелленберг.

— Только если составите компанию, — сдержанно улыбнулся Штирлиц.

— Моя печень с трудом справляется с компанией Кальтенбруннера, помилуйте, — взмолился Вальтер. — Впрочем, от чашки кофе с каплей коньяка не откажусь. Ноябрь в этом году промозглый, — и он поежился, кутаясь в пальто.

Шелленберг на днях снова отправил Ирене в Швейцарию, с двухлетним Инго, годовалой Ильке и двухмесячной Сибилле, подальше от налетов, и теперь снова по вечерам был одинок и свободен, вследствие чего Штирлицу стали перепадать с барского плеча бесплатные билеты на разные мероприятия в обществе шефа.

Правда, каждый раз такое мероприятие оканчивалось посиделками или у Штирлица, или у Шелленберга, где в приватной обстановке Вальтер завуалированно, полунамеками и прочими экивоками выдавал Штирлицу какое-то задание, о котором в силу разных причин не мог говорить на работе. Вот и сейчас Штирлиц ожидал очередного вброса от Шелленберга, маскируя напружиненное внимание за задумчивой рассеянностью.

— Что ж, заводите Баха, не будем понижать градус, — кивнул Вальтер на проигрыватель, оказавшись у Штирлица дома.

Штирлиц хмыкнул и вытащил из кипы пластинок прелюдии и фуги.

— Хотя, признаться, не разделяю вашего пристрастия к этому математику от музыки, — вздохнул Шелленберг, устраиваясь в кресле и наблюдая, как Штирлиц ставит пластинку, растапливает камин, достает коньяк и бокалы. — Кофе, я так понял, не будет?

— Не уснете ночью, а днем будете травить себя первитином, — хмуро сказал Штирлиц, мимолетом оглядев круги под глазами шефа и болезненный желтоватый цвет лица.

— Только я избавился от нотаций жены по этому поводу, как за меня взялись вы, — сморщился Шелленберг, тем не менее, с удовольствием пригубив коньяк. — Да, это не то пойло, которым меня потчует Кальтенбруннер…

— Так зачем же вы себя мучаете походами на прослушивание, как вы ее окрестили, «математики от музыки», если Бах так вам в тягость? — проигнорировав замечание про Кальтенбруннера, отреагировал Штирлиц на предыдущее замечание. Почему-то казалось, что именно та фраза — это заход на суть беседы.

— В математике тоже, кстати, есть своя музыка, — добавил Штирлиц, ощупью пробираясь сквозь намерения шефа.

— Вам по образованию положено так считать, — подхватил мысль Вальтер. — А я — человек, изувеченный гуманизмом Эпохи Возрождения. Хотя искусства сейчас молчат, сплошные пушки… Ваше физико-математическое сейчас как раз представляется более удачным вложением, чем отмершее — по крайней мере, в нашем Рейхе — правоведение и уж тем более, чем художества. Кстати, как вам последнее «художество» англичан в Норвегии?

Штирлиц понял, что не ошибся — Шелленбергу было интересно его физико-математическое образование. На днях в Норвегии англичане провели операцию по уничтожению немецких заводов по производству тяжелой воды — один из краеугольных камней ядерной программы Третьего Рейха. В общем-то, производство было восстановлено, погибло два десятка норвежских рабочих, но некоторый урон был нанесен, а кроме того, было понятно, что англичане не оставят своих попыток. Да и в целом, казалось, что ядерная программа Германии буксует.

Штирлицу в этой связи был снова непонятен ход мыслей шефа, впрочем, как и большую часть времени.

Недавно Штирлица привлекали к делу одного перспективного физика, которого коллеги с кафедры оклеветали, написав на него донос, просто не поделив государственное финансирование. Бегло ознакомившись с идеями опального физика, Штирлиц сразу понял, что его ход мыслей весьма перспективен, и решил, что не в интересах врагов Германии, чтобы тот продолжал работу над проектом. Поэтому он вынес вердикт, что данный путь исследования бесперспективный, от работы с государственным финансированием отстранить, однако привлекать к ответственности оснований не усматривает.

Шелленберг тогда вмешался в дело, истребовал все материалы лично, отодвинув Мюллера при помощи Гиммлера, и в итоге спровадил физика хоть и в концлагерь, но на вольное поселение в горы, где ему дали отдельную лабораторию и полную свободу действий. Мюллер бесновался, что ему не дали повесить инакомыслящего физика, Штирлиц скрипел зубами, что физик продолжал работу с полным комфортом, хоть и был отодвинут от госфинансирования, а что думал Шелленберг — сие было никому неведомо.

Шеф как будто дергал за какие-то неведомые ниточки, направляя ядерную программу Германии в одно ему ведомое русло, а может, не направлял, а пытался балансировать… Штирлиц пока блуждал во тьме относительно действия и мотивов шефа.

— Пока это не нанесло особого урона нашей ядерной программе, — ответил Штирлиц на реплику о взрыве заводов тяжелой воды в Норвегии.

— Пока — да, — весомо изрек Шелленберг, буравя Штирлица взглядом. — Но я бы подумал на вашем месте не о ядерной программе Германии.

— А о чьей ядерной программе мне еще думать? Советской?

— А неплохо бы! — неизвестно чему обрадовался Шелленберг. — Мне, как всегда, импонирует ход ваших мыслей! Плесните еще коньяку.

Штирлиц против воли улыбнулся и встал за бутылкой — живая подвижная манера Шелленберга никогда не перестанет его умилять, ребячество в совокупности с блестящим умом оказывали на Штирлица притягательное воздействие, и он уже устал сопротивляться этому странному притяжению, природы которого не понимал.

— Так, и в связи с чем мы должны озадачиться успехами Советов на поприще изучения ядра? — подавая шефу бокал, спросил Штирлиц.

— А в связи с тем, что их нет, — отрубил Шелленберг, делая большой глоток, видимо, позабыв о больной печени. — Их абсолютно, категорически и плачевно нет, дорогой мой Штирлиц. У русских этим занимаются Курчатов и Иоффе. По моим донесениям, талантливые физики, но русские слишком поздно взялись за это дело и сейчас сильно отстают от своих более успешных заокеанских коллег. А у кого эти успехи есть? У американцев. Пока мы устраивали охоту на ведьм, вынудив сбежать всех талантливых физиков, потому что они евреи, американцы собрали вокруг Оппенгеймера солидное научное общество, в том числе, из сбежавших немцев-евреев — да-да, не надо меня сверлить взглядом, именно немцев, и именно евреев — и мои агенты докладывают, что американцы, как никогда, близки к получению нужной реакции. Но поскольку сам я лично ни бельмеса не смыслю в этом, то просил бы вас почитать эти донесения — правда ли, что американцы настолько продвинулись в этом вопросе, или мои агенты добросовестно заблуждаются?

Штирлиц, изображая «благосклонное внимание», стремительно соображал. Он как-то уже смирился с тем, что Шелленберг, возможно, знает о его работе на русских, но по какой-то причине продолжает держать его подле себя. Если это не паранойя от переутомления, а он действительно провалился на чем-то, то, значит, выдавая ему какую-то информацию, шеф таким образом рассчитывает донести ее до русских. А Штирлицу оставалось лишь решить, дезинформация это или шефу по одним ему понятным причинам выгодно проинформировать о той или иной ситуации русских. Пока что, на данный момент, Штирлиц не ловил Шелленберга на дезинформации. Впрочем, если б Штирлиц хоть один раз передал дезинформацию, это означало бы его немедленную гибель от рук советских руководителей.

Вот и сейчас предстояло отделить зерна от плевел и решить, какой резон Шелленбергу передавать успехи американцев русским? Почему не немцам?

Причем сам Штирлиц совершенно не допускался к немецкому ядерному проекту и смог передать в центр лишь обрывки сведений, в том числе: имена занимавшихся ядерным вопросом физиков — Дросте, Флюгге, Флейшман, Хутерманс, Боте, Отто Хан, Вейзаскер; данные об остатках школы Нильса Бора в Копенгагене и школы Ферми в Риме, работавших на немецкий проект; и информацию о том, что на всей территории, оккупированной немцами, еще до войны имелся только один действующий циклотрон (в Копенгагене) и один строящийся (в Париже).

Все, больше ни к какой информации доступа у Штирлица не было, Шелленберг охранял от него проект, как цербер, и складывалось ощущение, будто немцы безнадежно буксуют в атомном вопросе.

Зато к информации об аналогичных работах в Англии и США шеф как будто нарочно допускал Штирлица — все, что поступало немецкой разведке из Уранового комитета Английского военного кабинета и из всех групп, занимавшихся изучением ядерных реакций в США, было в полном распоряжении Штирлица, и он незамедлительно передавал все данные в Центр. Так, в свое время Штирлиц сообщил все известные ему данные о работе в Колумбийском университете под руководством Даннинга, в Чикагском университете, в Калифорнийском университете под руководством Оппенгеймера, в университете штата Миннесоты под руководством О`Ниера, в Массачусетском Технологическом институте. В Советском Союзе разведывательная операция по получению данных о работе над ядерным оружием носила название «Энормоз», и Штирлиц был одним из главных поставщиков материала об всех группах, кроме — по иронии судьбы — немецкой.

Из раздумий Штирлица вырвал голос шефа.

— Штирлиц, вы, конечно, мастерски овладели искусством держать на лице выражение последователя даосизма, но то, как вы там внутри думаете, на самом деле лично мне — не знаю, как другим — слышно на расстоянии. Давайте уж между нами без дешевых спектаклей, — поморщился Шелленберг. — Кстати, проверяли? — он кивнул на отдушину в стене.

— Каждый день, — успокоил его Штирлиц.

— Никогда не знаешь, на какое коварство еще способен Мюллер. Я всегда готов провести время в вашей компании, но не в одной камере. Кстати, он то ли проверял меня, то ли действительно стал тяготеть к русским.

Штирлиц поперхнулся коньяком, и Шелленберг участливо постучал его по спине.

— Мюллер? Я скорей поверю, что Гиммлер женился на еврейке, — прокашлявшись, вымолвил Штирлиц.

— А вот и Мюллер, — развел руками Вальтер. — Хотя я не уверен, что у него не было при себе диктофона, поэтому я поспешил перевести все в шутку. Это было в Ванзее, помните, там в начале года проходила конференция всех наших полицейских атташе, работавших за границей? Вот тогда Мюллер неожиданно предложил мне побеседовать с ним. Учитывая, что я с ним уже давно в открытой вражде, меня, разумеется, это вежливое предложение весьма поразило, но я согласился из любопытства. Вкратце, он начал с размышления о том, какие мотивы и духовные причины лежали в основе предательств, совершенных членами «Красной капеллы». Советское влияние на западе Европы, сказал он, опирается не только на рабочих, проникнутых коммунистической идеологией, но и охватывает интеллигентные слои западных народов. Причинами распространения советской идеологии он считает тот факт, что западная культура страдает духовной индифферентностью. При этом он имел в виду также и идеологию Третьего Рейха. Национал-социализм, как он выразился, есть всего лишь разновидность навоза в этом интеллектуальном болоте духовной неуверенности, порождающей политический нигилизм. В противоположность этому он видит, как в России неумолимо растет единая духовная и биологическая сила. Она, преследуя далеко идущие цели материальной и духовной мировой революции, сообщает Западу, энергия которого падает, своего рода положительный электрический заряд.

— Сильно, — только и смог сказать Штирлиц, теряясь, какую реакцию положено выдать на такую откровенную провокацию.

— Признаться, в тот момент я счел эти слова просто провокацией, поэтому поспешил все обратить в шутку — сказал что-то вроде «Ну, что ж, товарищ Мюллер, будем отныне говорить «Хайль Сталин!», а наш папаша Мюллер станет начальником управления в НКВД».

— И как он отреагировал?

— Довольно зло посмотрел на меня и произнес язвительно: «Вас-то уж по носу видать, что вы заражены Западом». И знаете что, Штирлиц? Да, я заражен Западом. Я порождение западной культуры. Мне непонятен славянский код, я не в той среде вырос, чтобы быть подверженным этим их огромным протяженным пространствам, этим их неспешным размышлениям о боге, о добре, о зле, о смысле жизни. И вам это следует иметь в виду. Но также вам следует иметь в виду, что западная культура неоднородна и, как и все сущее, подвержена процесса гниения и распада. И мне не нравятся те тенденции, которые я наблюдаю в отдельных очагах западной культуры.

— Я полагаю, оберфюрер, что мы сейчас говорим об англосаксах, в равной степени об англичанах и американцах.

— Боже, как хорошо, когда не нужно разжевывать и класть в рот. Ну разумеется, мой друг, разумеется. Эти наши «братья по крови», какими их считает фюрер, спят и видят, чтобы сперва нашими руками изничтожить Россию, а потом сделать из нас обслуживающий персонал. Никто так не умывал и свой собственный, и чужие народы в крови, как это делали англичане. Чего стоят их пресловутые «огораживания»! А планомерное истребление ирландцев? А опиумные войны с Китаем? Понятно, почему Китай никогда не договорится с Западом и всегда будет пытаться держаться России, хотя, помяните мое слово, при первом удобном случае китайцы воткнут русским нож в спину. А первые концлагеря, прошу заметить, были созданы вовсе не нами, а британским лордом Китченером в Южной Африке для бурских семей во время англо-бурской войны. Да что углубляться в дела давно минувших дней, вот буквально в прошлом и в этом году — Черчилль устроил в Бенгалии искусственный голод, вывезя только за первые семь месяцев прошлого года сто восемьдесят три тысячи тонн зерна. А британские администраторы, ожидая вторжения японцев, конфисковали у крестьян и жителей городов и сёл все лодки, в панике жгли запасы риса и просто лопатами сгребали тонны риса в Ганг, только чтобы японцам не достался. Это, кстати, убило на корню и рыболовство. А вы знали, что вице-король Индии пытался воззвать к государственному секретарю по делам в колониях Лео Эмери с просьбой остановить экспорт и начать в Бенгалию импорт риса и зерна? Да, Эмери пошёл к Черчиллю, но сэр Уинстон сказал просто: «Пусть дохнут, всё равно опять расплодятся, как кролики». Как вам такая западная цивилизация? Похоже на гуманизм греков и Эпохи Возрождения? Как по мне, так не очень. А американцы усвоили худшие черты британцев, только усилили их за счет вседозволенности, порожденной обособленным проживанием…

— И все-таки возвращаясь к ядерному вопросу, — осторожно прервал Штирлиц излияния шефа.

— Не дадите излить возмущение, — скривился Шелленберг. — Ну давайте к делу, коль вам не терпится. Рассказывайте мне про расщепление урана.

— Вы возродили во мне страх сдачи экзамена, — пошутил Штирлиц. — Я даже не знаю, с чего начать рассказывать по билету. Ну, во-первых, у урана существует два изотопа — 92 235U и 92 238U, у первого в ядре 92 протона и 143 нейтрона, то есть масса ядра 235. А у второго — 92 протона и 146 нейтронов, масса 238. В 1939 году Бор выдвинул гипотезу, позже подтвержденную экспериментом, что в цепной реакции может участвовать только уран-235, а его в природном уране содержится всего 0,7 процента. Таким образом, создание бомбы потребует переработки урановой руды с отделением 0,7 процента урана-235 от 99,3 процента урана-238. А это невероятно трудно, потому что их химические свойства идентичны, а масса отличается всего на 1 процент…

— Все, все, в голове зашумело, то ли от вашего коньяка, то ли от урана, — замахал руками Шелленберг. — Зачет получите, если ответите на дополнительный вопрос по замедлителям.

— Замедлителем реакции может выступать или графит, или тяжелая вода, — начал Штирлиц, но был тут же прерван Шелленбергом.

— Ой, ладно, довольно, я все понял. Этого вам точно не преподавали в этом вашем Бернском университете, если вы там вообще учились. Значит, у вас те же источники информации, что и у меня, и если бы я не был так к вам нежно привязан, у меня возникли бы некоторые вопросы…

— Всегда готов ответить на все ваши вопросы, — почтительно наклонил голову Штирлиц.

— Вы себе, прежде всего, ответьте на вопросы. Первый вопрос — коль скоро немцы не продвинулись в переработке урановой руды с целью получения урана-235, но активно пользуют заводы тяжелой воды в Норвегии, может, существуют и иные цели изучения ядра, кроме создания оружия массового поражения? Второй вопрос — кто быстрее всех создаст оружие массового поражения из треугольника «Страны Оси — Западные союзники — Россия»? Третий вопрос — какова взаимосвязь между совокупностью морально-интеллектуальных качеств нации и возможностью применения оружия массового поражения? И четвертый вопрос — у вас что, пластинки закончились? Поставьте что-нибудь.

Штирлиц тяжело встал с дивана и замер около проигрывателя, машинально перебирая пластинки. Шеф явно опять пытается увести его от истинных целей ядерной программы Германии. Что ж, остается только ему подыграть.

— Вам помочь? — Штирлиц пропустил момент, когда Шелленберг неслышно подошел и встал у него за спиной. Штирлиц медленно обернулся. Обычно он никогда не проговаривал вслух то, что понял из туманных нагромождений слов своего шефа, но сегодня решил нарушить традицию.

— Первое — Германия разрабатывает не ядерное оружие, а ядерный реактор, — начал игру Штирлиц под одобрительный кивок шефа. — Второе — я полагаю, что из тех документов, которые вы планируете мне дать по группе Оппенгеймера, наиболее близки к созданию оружия массового поражения действительно американцы. Третье — исходя из моего опыта проживания в Штатах, американцы применят оружие массового поражения, не задумываясь, как против противников, так и против союзников. И четвертое — Бетховен после Баха сойдет или что-то полегче вроде Штрауса? — Штирлиц, не глядя, потянул пластинку с Бетховеном из стопки и помахал у шефа перед носом.

— Бетховен — очень патриотично и соответствует моменту. Героическая симфония в самый раз, — глядя, не мигая, Штирлицу в глаза, ответил Шелленберг.

— Наверное, также патриотично будет ознакомить с результатами исследования группы Оппенгеймера наших ученых, ответственных за реализацию ядерной программы Рейха? — светски спросил Штирлиц, отворачиваясь к проигрывателю на секунду и снова возвращаясь к шефу.

— Несомненно. Только зачем ученым, создающим ядерный реактор, результаты исследования по оружию массового поражения? У нас есть прекрасные ученые, для которых созданы все условия работы в горах, подальше от голода и бомбежек… Мы — когда я говорю «мы», я имею в виду немецкий народ — должны держать руку на пульсе в этой сфере и максимально компенсировать свое отставание от других стран не только за счет своих лучших умов, но и за счет агентурных данных моих лучших агентов… Чтобы не оказаться выброшенными на обочину истории, когда кто-то первым проникнет в тайну ядра.

— Весь цвет ученой нации в концлагере? — резко спросил Штирлиц, которому надоело хождение вокруг да около.

— Фи, как грубо, в концлагере, — сморщился Шелленберг, возвращаясь в свое кресло и жестом показывая Штирлицу место напротив себя на диване.

«Как будто это я у него в гостях», — мысленно усмехнулся Штирлиц.

— А лучше было бы отправить их в печь? — продолжил Шелленберг, поигрывая остатками коньяка в бокале. — Живут в тишине и спокойствии, на сытном пайке, в горах, никаких бомбежек, вдоволь хлеба с маслом и все условия для научных изысканий. А в наших университетах их сожрут свои же коллеги-доносчики за лишнюю пайку.

— Вы хотите сказать, что мы их спасаем для науки Рейха от Рейха?

— Мы их спасаем для немецкой науки, Штирлиц, для народа Германии. И все, что мы получаем от американцев и англичан, мы отправляем им.

— Угу. А еще куда?

— А вот вы и подумайте, каким вы видите мир недалекого будущего? Гегемония Америки как ядерной державы? Или некая альтернатива изжившей себя Лиге Наций, настоящая система сдержек и противовесов, а не этот послушный инструмент английской гегемонии? Америка с ядерной бомбой — это взбесившийся от вседозволенности псих с ружьем в руках.

— А Рейх с ядерной бомбой? А Советы с ядерной бомбой?

— То же самое. Создание ядерной бомбы должно идти параллельно у всех крупных игроков планеты, или не идти нигде. Воспрепятствовать работе группы Оппенгеймера мы не сможем. Мои агенты и так там висят на волоске, одно неловкое движение, и им конец, безопасность там на высшем уровне. Слава богу, информацию получаем, тут не до диверсий. А раз мы не можем воспрепятствовать созданию ядерной бомбы у одного игрока… — Шелленберг внезапно замолчал, глядя в пустой бокал.

Что ж, шеф сказал все, и даже больше.

Блестящий актер, единственная фальшивая нота — он назвал Курчатова и Иоффе талантливыми, возможно, если бы не это, то Штирлиц даже проникся бы только что нарисованной идиллической картиной будущей системы сдержек и противовесов.

Очевидно же было следующее — не выдавая ни крупицы информации о ядерном проекте Германии, Шелленберг хотел заставить работать на немцев не только Оппенгеймера, но и Курчатова.

Штирлиц встал с дивана, взял бутылку, подошел к Шелленбергу, взяв у него из рук бокал, и спросил:

— Еще коньяку?

— Пожалуй, мне уже хватит, — мрачно ответил Шелленберг, вцепившись правой рукой в левую, которую неожиданно свело, когда Штирлиц забрал у него бокал.

— Ни в коем случае не смею давать советы, но вы бы чаще обращались ко мне, — неожиданно для самого себя мягко сказал Штирлиц, кивнув на руку, присаживаясь на подлокотник кресла Вальтера, как это обычно любил делать сам шеф.

Он без спросу забрал в свои ладони холодную руку и привычным движением прошелся снизу вверх. Они оба уже давно перестали смущаться этого какого-то интимного ритуала, усматривая в нем лишь производственную необходимость — рука Шелленберга не давала ему житья.

— Доктор Керстен что-нибудь говорит по этому поводу? — спросил Штирлиц, продолжая разминать болезненные точки. Он знал, что Гиммлер постоянно отечески сватает Шелленбергу своего лечащего врача.

— Пару раз, когда я ездил к нему в Житомир, он делал мне массаж и какие-то ванны, но признаться откровенно, с вами никто не сравнится, — еле слышно ответил Шелленберг. — Как будто вы учились не на физико-математическом, а на медицинском. В вашу историю про то, как вы заблудились в снегах Швейцарских гор и обучались искусству массажа в сторожке лесника, я слабо верю.

Штирлиц искренне расхохотался — в кои-то веки сказал шефу чистую правду, поменяв лишь место действия, и такое недоверие! На фоне постоянного, порой непереносимого напряжения, это вдруг показалось ему настолько смешным, что он смеялся до слез, забыв уже, каково это — просто смеяться, а не изображать смех, а просмеявшись, поймал на себе какой-то зачарованный взгляд Вальтера.

— Никогда не видел раньше, чтоб вы по-настоящему смеялись, — отчего-то почти шепотом сказал он, продолжая странно смотреть на Штирлица.

— А я никогда не видел, как вы играете на инструменте, — почему-то сказал Штирлиц.

На самом деле он давно уже, с того самого дня, как Шелленберг признался в умении играть на рояле и виолончели, представлял себе, как он играет, вернее, не то, что сознательно представлял, а иногда ловил спонтанно возникший образ, памятуя о классификации Кандинского — виолончельный звук имеет глубокий синий цвет. А сейчас вдруг сказал об этом вслух.

— Виолончели нет. Но есть рояль. А ваша рука сейчас в довольно приличной форме…

— Вы опасный человек, Штирлиц, на какие только авантюры вы меня не подобьете! — проворчал Шелленберг, отбирая у Штирлица оживленную руку и вставая. — Я вам еще купание в итальянском костюме не забыл, а вы меня склоняете к какому-то непотребству. Хорошо хоть, у вас тут вокруг лес глухой и соседей нет, — с этими словами Шелленберг прошествовал к роялю, сел и открыл крышку.

Штирлиц взял стул, поставил его слева от шефа и уселся рядом.

Шелленберг в задумчивости прикусил нижнюю губу, вывернул пальцы до хруста, завис на несколько секунд над клавиатурой и извлек нежное синкопированное арпеджированное тоническое трезвучие в до миноре, перетекающее в форшлаг, и дальше, в ритме вальса, который Штирлиц никогда раньше не слышал, повел мелодию с настырными повторяющимися терциями, с обреченными нисходящими и отчаявшимися восходящими пассажами, с настойчивыми утверждающими октавами<span class="footnote" id="fn_40433708_0"></span>.

Левая рука Вальтера, насколько позволяла травмированная кисть, поддерживала фундамент гармонии, но когда он ушел на продолжительную репризу, Штирлиц, поднаторевший в свое время в «Хорошо темперированном клавире» Баха и к моменту репризы уже усвоивший незамысловатый гармонический рисунок исполняемого Шелленбергом вальса, мягко снял его левую руку с клавиатуры, чуть сжав пальцы перед тем, как отпустить, и подхватил партию левой руки обеими руками, развернув «бас — терция» в более полнозвучное «бас — аккорд» на три четверти.

Воздух еще тихо и сладко звенел от финального полного тонического аккорда, а они сидели молча рядом, плечом к плечу, уставившись в пустую клавиатуру.

— Педаль — мой бич, — виновато нарушил тишину Шелленберг, сняв ногу с педали. — Всегда развожу грязь.

— Раздобыть бы виолончель, и я бы вам аккомпанировал, — брякнул невпопад Штирлиц.

Они молча смотрели друг на друга пару секунд, а потом синхронно рассмеялись.

— Что ж, не буду дольше злоупотреблять вашим гостеприимством, — резко спохватился Шелленберг, вставая из-за инструмента и подхватывая свой портфель, с которым он таскался все это время и на концерт, и к Штирлицу, но который покамест просто валялся скромно в прихожей.

Он достал из портфеля папку с документами:

— Вот, это копии. Оригиналы у меня в сейфе, а еще одна копия уже в группе Рунге в лагере. Я, как всегда, надеюсь на наше с вами полное взаимопонимание.

— Положитесь на меня, оберфюрер.

***

«В Центр.

В Штатах полным ходом идет реализация «Проекта Манхэттэн» — проекта по созданию ядерного оружия массового поражения. Руководители проекта — ученый-физик Роберт Оппенгеймер и генерал Лесли Гровс.

В Ок-Ридже 4 ноября 1943 года был запущен первый реактор для наработки плутония, к концу ноября ожидается получение первых образцов плутония.

Материалы по проекту передаю по каналу Эрвина.

Важно: обратите внимание на секретность — из группы Курчатова совершенно точно идет утечка информации! Срочно примите меры к выявлению агента Рейха.

Юстас.».