Часть 16 (1/2)

Германия, Берлин. 1943–1944 год.

Вальтер Фридрих Шелленберг.

Сорок третий год для Шелленберга впоследствии стойко стал ассоциироваться с началом конца. Нет, в моменте он не осознавал, что все кончено и он просто скользит вниз, по привычке цепляясь за знакомые опоры, но именно в сорок третьем его постоянным спутником стало мутное тяжелое чувство сосущей безысходности.

Он будто бежал по горячему песку, не в состоянии остановиться и найти твердую и безопасную почву под ногами.

Убеждение Гитлера в своем мессианстве с годами настолько усиливалось, что все больше и больше приобретало все признаки болезненной одержимости.

После смерти Гейдриха Шелленбергу представилась возможность ознакомиться с некоторыми заключениями личных врачей Гитлера — Морелля, Брандта и Штумпфэггера, а также побеседовать с профессором де Кринисом о все более тяжелом состоянии нервной системы Гитлера. Кроме того, Шелленберг имел также в качестве источника информации личного доктора Гиммлера, доктора Керстена.

Все заключения сводились к тому, что Гитлер тяжело болен — из истории болезни на двадцати шести страницах следовало, что Гитлер страдает последствиями заболевания сифилисом и ему угрожает прогрессивный паралич. Шелленберг не понимал колебаний Гиммлера, который легко мог устранить фюрера уже на одном этом основании.

На прямой вопрос Гиммлера, можно ли считать фюрера душевнобольным, Керстен ответил прямо: «Место Адольфа Гитлера не в штаб-квартире, а в нервно-психической лечебнице».

После Сталинграда и поражения в Северной Африке в результате нервного переутомления и перенапряжения все более заметными стали признаки болезни Паркинсона. В этот период стремление Гитлера к уничтожению евреев возросло еще больше. Чаще, чем когда-либо, он разражался ругательствами в адрес «международного еврейства», в котором он видел главного виновника военных поражений.

Но Гиммлер жался, мялся, колебался и отговаривался от Вальтера словами, выгравированными на пряжке ремня рейсхфюрера СС: «Моя честь означает верность».

Шелленберг искренне недоумевал, как такие соображения вообще можно брать во внимание, когда речь идет о гибели целой страны.

Все планы Шелленберга в отношении Риббентропа потерпели сокрушительное поражение — Лютера, на которого делал ставку Вальтер, в итоге арестовали по глупейшим идеологическим мотивам: выступая против высшего члена ордена СС, Иоахима фон Риббентропа, «выскочка и подлец» Лютер допустил «грубое нарушение орденских обычаев». По крайней мере, такой интерпретацией снабдил Гиммлера его бессменный помощник обергруппенфюрер Карл Вольф.

Вальтер прекрасно знал, что судьба Лютера, если его теперь обвинят в нарушении этикета СС, будет решена бесповоротно, но лихорадочные размышления о том, что же делать дальше, ни к чему не привели, Гиммлер пошел на поводу у Вольфа, и Лютера арестовали.

Шелленбергу ничего не оставалось, кроме как благоразумно отступиться, пока его самого не обвинили в нарушении принципов ордена.

Не будучи склонным складывать все яйца в одну корзинку, Шелленберг рассылал своих людей везде, где только мог. Так, адвоката Карла Лангбена, про которого Шелленберг знал, что тот является членом Сопротивления против Гитлера (знал, но благоразумно молчал), Вальтер послал в нейтральные страны для установления контактов с союзниками. Через оберфюрера СС Фрица Кранефуса, секретаря «кружка друзей рейхсфюрера СС», вышел на международные связи деловых людей, членов этого кружка.

Не погнушался он и советами представителя европейской аристократической верхушки — принца Макса Эгона Гоэнлоэ-Лангенбурга. Принц, имевший крупные владения в Судетской области и вынужденный поддерживать нейтральные отношения с режимом Гитлера, тем не менее, с конца тридцатых годов искал выхода на высших партийных бонз Рейха с целью убедить их в необходимости мирных переговоров. Геринг, на которого изначально вышел принц, отверг все его инициативы, а теперь принц установил контакт с Шелленбергом.

Шелленберг даже, не имея на то никаких полномочий, сделал принцу заявление от себя лично, что, коль скоро Запад не готов вести переговоры с Гитлером, то либо Гитлер будет устранен, либо добровольно уйдет в отставку в интересах немецкого народа. А сделав такое заявление, потом несколько месяцев вздрагивал по ночам, ожидая ареста.

Принц смог подсказать Шелленбергу, на кого тот мог выйти в поисках контактов с американцами. Это был один из деловых партнеров принца, позывной «Альфонсо», имевший связи с американцами в Лиссабоне. Еще в декабре сорок второго Альфонсо встретился с американским представителем и рассказал ему, что в Германии есть люди, готовые заключить с Западом сепаратный мир, который предоставит Германии возможность продолжить войну на Востоке и не допустить вторжения России в Европу. Американцы посчитали, что по этому предложению возможны дальнейшие дискуссии, поскольку СД гарантировала внутриполитические изменения в Германии, которые позволят западным правительствам успокоить общественное мнение своих стран.

Однако в ходе переговоров американцы выдвинули не просто требование об устранении или отставке Гитлера — их непременным условием была передача Гитлера в руки союзников живым, дабы избежать создания посмертного мифа о нем.

Это требование повергло Шелленберга в шок.

Он совершенно не понимал, как это устроить. Даже физическое устранение фюрера представлялось делом крайней сложности, а такое…

Однако ответ Шелленберга должен был носить такой характер, чтобы заинтересовать американцев в продолжении переговоров, и он, опять же, рискуя головой и не имея реальной поддержки Гиммлера, такой ответ дал. После этого американцы отослали немцев к «самому влиятельному представителю Белого дома в Европе», как его назвал принц, особо уполномоченному Вашингтона Аллену Даллесу.

И уже состоялась одна встреча между Даллесом и представителем Шелленберга, но тут в дело вмешались англичане, хотя переговоры с американцами уже шли полным ходом и была даже сформирована основа для договоренностей с Рейхом: в составе Германии остаются германские Север и Восток; США занимают Италию с юга и до Флоренции; после этого США не будут заинтересованы в дальнейшей войне в Европе.

План этот был дезавуирован американцами после того, как заявило свой протест британское правительство.

Шелленберг, едва оправившись от этого удара, поразмыслил и пришел к выводу, что сопротивление англичан следует преодолеть с помощью других государств.

Сперва он инспирировал переговоры принца с испанским министром иностранных дел и добился его согласия с проектом устранения Гитлера с помощью Гиммлера.

Однако англичане продолжали сопротивляться любой идее переговоров с Рейхом.

— Меня удивляет, что католическая Испания намерена вести мирные переговоры с главным представителем немецкого атеизма — шефом СС! — отрезал советник британской миссии в Мадриде.

«Где же я им наберусь политиков, достаточно сильных, чтобы произвести в Германии радикальные политические преобразования, но чтоб они при этом были невиннее слезы младенца», — бесился Шелленберг, решив перенести свои мирные инициативы на более широкую аудиторию.

Посланцы Шелленберга устремились в нейтральные страны.

С самых первых дней, как Вальтер начал искать контактов с Западом, его не покидало липкое чувство подспудного страха — где-то на периферии сознания он круглосуточно боялся всего и всех: что о его потугах узнает Гитлер, что вмешается Канарис, что он попадет под колпак к Мюллеру… Он понимал, что шила в мешке не утаишь, и что сам факт его поисков, скорее всего, так или иначе в конце концов будет где-нибудь да засвечен.

День и ночь он судорожно соображал, каким образом можно создать хотя бы какой-то ложный и безопасный след, по которому можно было бы пустить его многочисленных врагов в Рейхе, отведя их внимание от реальных поисков сепаратного мира.

Случай неожиданно пришел в лице блистательной дамы, королевы мировой моды — мадемуазель Коко Шанель.

Еще весной сорок третьего на Вальтера неожиданно вышел человек из ведомства Шпеера — Вальтер Шибер, советник рейхсминистра, бригадефюрер СС. Позиции Вальтера в рейхсминистерстве вооружений и военной промышленности были откровенно слабыми.

При этом он отчетливо осознавал, что именно Шпеер не сегодня-завтра будет главным противником Гиммлера. Шпеер — это внутренняя информация об индустрии и обороне, это тыл и фронт, это в первую очередь концерн I.G.Farben, а значит, прямая традиционная связь с Америкой. Далее, Шпеер связан с фон Крозигом — а это финансы. Шпеер — это молчаливое могущество. Шелленберг знал, чем были заняты немецкие промышленники, сплотившиеся вокруг Шпеера — они были заняты двумя проблемами: как извлечь максимум прибыли и как эти прибыли перевести в западные банки. И Шпеер был в скрытой оппозиции Гитлеру, но не в идеологии, а лишь в практике. Вальтера, находившегося в оппозиции Гитлеру фундаментально, такая конкуренция настораживала. И вот теперь на Вальтера выходит советник Шпеера бригадефюрер СС Шибер с предложением, переданным через посредника, от Коко Шанель, которая готова выступить перед Черчиллем эмиссаром мира.

Шелленберг взял паузу и крепко задумался.

Шибер говорил не напрямую от Шанель, а через посредника — майора абвера Теодора Момма. Мелкая сошка, но у Вальтера вообще не было своих людей в абвере, так что это было хоть что-то. Участие Момма в этом деле было понятно — Момм курировал работу пропагандиста Динклаге, а тот, в свою очередь, состоял в интимной связи с Шанель. Интерес самой Шанель непонятен, да он Вальтеру и не интересен. Неважно, с чьей подачи мадемуазель решила поиграть в политику, важно, что сейчас представился случай направить эмиссаров мира не куда-нибудь, а напрямую к Черчиллю, и не своими руками, а руками абвера. Если мероприятие провалится — хотя к чему лукавить, не если, а когда мероприятие провалится — это отведет внимание от собственно усилий Вальтера и крепко ударит по абверу. Как ни крути, а это со всех сторон выгоднейшее дело.

И Вальтер взялся за телефонную трубку…

…Шанель была откровенно старой. Вернее, она была какой-то высушенной и бесплотной. В сочетании с ужимками обольстительницы ее внешность производила амбивалентное впечатление: под лощеным фасадом и показными манерами истинной леди проглядывало крепкое нутро хваткой бабенки — истинная дочь прачки и торговца.

— Поймите меня правильно, — журчала Коко, оглаживая унизанными кольцами пальцами край массивного стола, и эстета Шелленберга неприятно царапнул вид ее рук — короткая ногтевая пластина, венчавшая узловатые пальцы. — Мне плевать, кто с кем и как сумеет договориться, я, как и очень многие, просто хочу окончания войны, хочу, чтобы по Елисейским полям больше не ходили колонны солдат, неважно чьих — немецких, английских, русских, даже французских… Хочу, чтобы Париж снова жил без продовольственных карточек, чтобы люди не боялись друг друга. А еще я хочу начать работать, снова взять в руки ножницы, щелкнуть ими, отсекая от ткани все лишнее, ворчать на работниц, принюхиваться, улавливая запах своих духов, радоваться, замечая на улице элегантную даму в одежде «от Шанель», хотя она никогда не бывала в моем ателье…

— Вы не пробовали себя в писательском труде? — заинтересованно откликнулся Вальтер. — Вы так живописуете ваши желания, что я не могу на них не отозваться со всем жаром.

— Но вы же понимаете, что второй фронт — это погибель Германии, а для Франции это означает лишь бесконечное продолжение кровопролития! Я не могу понять: Черчилль сошел с ума? Неужели ему дорог этот страшный Сталин, неужели застарелое соперничество с Францией и Германией настолько заслонило ему глаза, что умный Уинстон не видит простой выгоды от возможности договориться с немцами помимо Гитлера? Или не верит, что такие немцы существуют?

— И вы предлагаете открыть ему глаза на существование таких немцев, — не в силах полностью скрыть насмешку в голосе, как можно галантнее осведомился Вальтер, откидываясь на спинку кресла и тут же поспешно вскакивая. — Аккуратнее, мадемуазель, не стоит так сильно опираться на стол, он у меня с сюрпризом, — и, не сумев отказать себе в маленьком мальчишеском удовольствии, Вальтер посвятил модистку в техническую оснащенность своего стола, с удовлетворением отметив, как кокетство в глаза сменяется неподдельным страхом — кажется, мадемуазель начала осознавать, с кем она решила играть.

— И как же вы видите детали этой, с позволения сказать, операции? — деловито осведомился Вальтер, усадив, наконец, беспокойную мадемуазель ровно в кресло.

— Я могу отвезти письмо с вашими предложениями сэру Сэмюэлю Хору в Мадриде, он сможет надлежащим способом довести наши предложения до Черчилля, — скромно ответила Шанель, и Вальтер внутренне рассмеялся. Он не мог понять, зачем непременно это делать через Мадрид, посла, если, как уверяла ранее Шанель, она напрямую вхожа к Черчиллю, но чем длиннее и запутаннее путь, тем лучше, тем с большей долей вероятности он засветится и наделает шума.

И Шелленберг дал свое принципиально согласие на эту операцию с юмористическим названием «Модная шляпка», поручив своему представителю во Франции, капитану СС Вальтеру Кучманну во всем оказывать содействие Шанель, в том числе посредством переводов крупных сумм.

Шелленберг даже не удержался и отправил прекрасной, хоть и весьма уже потрепанной мадемуазель к ее дню рождения очаровательный в своей элегантной простоте подарок — серебряную шкатулку с дарственной гравировкой — «Веселого дня рождения, Габриэль «Коко». Вальтер Шелленберг. 19 августа 1943 года».

Кучманн в этом деле был его единственный представитель, остальная организация осуществлялась строго через абвер, через посредничество Момма.

Однако через какое-то время Шанель, столь рьяно взявшаяся за дело, забуксовала, возможно, испугалась, и потребовала выписать себе в компаньонки некую Веру Ломбарди. Даму эту к тому времени арестовали в Италии как агента британской разведки.

Наведя справки, Вальтер понял, что дело это еще более интересное и многослойное — если чутье его не подводило, а оно подводило его крайне редко, то подозрения против Ломбарди были не так уж безосновательны, и вставал вопрос, а не является ли сама Шанель и ее любовник Динклаге, вкупе с его начальником Моммом, также перевербованными агентами вездесущей МИ-6.

Операция заиграла новыми красками — если не затушевывать связь теплой компании одновременно с абвером и МИ-6, а подчеркнуть ее, то это может не только отвести внимание от дел Вальтера, но и скомпрометировать абвер в глазах Гитлера, и Черчилля — в глазах Сталина.

И Вера была освобождена управлением германской полиции в Риме, после чего отправлена к Шанель в Мадрид.

Когда операция закономерно провалилась, а часть агентуры абвера была изобличена в связях с английской разведкой, Шелленбергу легла на стол полученная от его агентов копия записки, которую Черчилль отправил Шанель в Мадрид — «Мадемуазель, занимайтесь модой. Политикой займутся мужчины».

После этого Вальтер виделся с Шанель еще раз до окончания войны — она приезжала в Берлин оправдываться за провал, а Вальтер старательно изображал сочувствие. Видимо, не слишком старательно, потому что в какой-то миг Шанель осеклась, замолчала, после чего, отринув всякое, уже давно сросшееся с ней кокетство, скомкала разговор и ушла.

А Вальтер на какое-то время избавился от панических атак, которые провоцировала в нем его деятельность по поиску мира, приобретающая все более обширные масштабы.

Еще в мае Гиммлер под давлением Шелленберга, который уже насилу сдерживался, чтобы не скатываться в примитивную истерику, даже сам установил контакты со шведским банкиром Якобом Валленбергом.

А все тот же эмиссар Шелленберга Лангбен отправился в Стокгольм для установления контактов не только с британским и американским представителями, но уже и с советскими дипломатами.

Но каждый раз, когда Шелленберг готовил благодатную почву для выхода на более высокий уровень, все дело рушилось из-за очередного шага назад со стороны Гиммлера.

Шелленберг терпел поражение за поражением: после проигрыша в вопросе свержения Риббентропа Шелленберга постигла неудача в Италии.

Сперва его связника в Италии арестовали, и тот выдал все явки итальянской полиции. Это, в свою очередь, потянуло утечку всех разведданных Германии в руки итальянской разведки. Муссолини в раздражении обратился к Гитлеру, в самых резких выражениях выразив ему свое неодобрение такими действиями немецкой разведки. Гитлер потребовал от Гиммлера объяснений и угрожал запретить всякую разведывательную работу в Италии.

Пока Шелленберг занял выжидательную позицию в надежде на былые заслуги своих агентов в Италии, Гитлер и впрямь осуществил свою угрозу и запретил и политической, и военной разведке вести любую деятельность в Италии. Несмотря на этот запрет, Шелленберг начал с помощью своего парижского главного агента медленно восстанавливать новые опорные пункты в Италии, избегая при этом использовать старые связи и каналы. Чтобы скрыть подлинное происхождение информации, получаемой из Италии, он перенес источник информации в соседние страны.

Тем временем положение в Италии становилось катастрофическим, и Вальтер решился, хоть это было и весьма рискованно, передать один из докладов, в которых сообщалось об опасном развитии событий, через Гиммлера Гитлеру. Перед лицом опасности, угрожавшей немецкому африканскому корпусу в Тунисе, и в связи с ожидавшейся высадкой союзных войск в Италии он счел дальнейшее молчание недопустимым. Кроме того, у него имелись сведения, предупреждавшие о диверсионных планах, вынашиваемых оппозиционными кругами против Муссолини, в которых были замешаны члены его ближайшего окружения, а также Вальтер располагал свидетельствами врачей, указывавших на неудовлетворительное состояние здоровья дуче. Гитлер, явно приведенный в замешательство, сначала решил выжидать — то есть он принял сообщение к сведению, но не занял определенной позиции.

Под влиянием Бормана позднее он, видимо, внезапно вспомнил о своем запрете, так как Гиммлер неожиданно заявил Шелленбергу, чтобы тот не осмеливался, вопреки этому запрету, пользоваться в Италии секретными источниками информации. В своей обычной манере он разразился часовым монологом, втолковывая Вальтеру, что, хотя он и сам учитывает возможность риска, но не сомневается в верности Муссолини по отношению к Германии. Шелленбергу категорически было приказано прекратить действовать на территории Италии.

Несмотря на это, Шелленберг принялся за организацию тайных радиостанций.

Он решил принять всю ответственность на себя за этот шаг, ибо располагал неоспоримыми доказательствами того, что против Германии в Италии что-то замышляется.

Вскоре из Рима были получены первые радиограммы, сообщавшие о созыве Большого фашистского совета; они предупреждали о возможных неожиданностях и советовали немцам предпринять контрмеры. Теперь радиосвязь Рим-Берлин работала на полную мощность — Рейху угрожала опасность переворота в Италии, который должен был вот-вот произойти.

Несколько часов подряд Шелленберг практически в истерике уговаривал Гиммлера и посла Хевеля (человека Риббентропа, поддерживавшего для него связь со штаб-квартирой фюрера) связаться с Гитлером.

Все было напрасно.

Риббентроп отверг все предложения и целиком положился на успокоительные сообщения из Рима от своего посла фон Макензена. Он добился полного запрещения телеграфной и телефонной связи с Италией; осталась только одна свободная линия связи — между фон Макензеном и доверенным Риббентропа, статс-секретарем бароном фон Штеенграхтом в Берлине. В этом положении Шелленбергу помогла его секретная радиосеть, благодаря которой он постоянно был в курсе событий, но воспользоваться информацией он так и не смог — его попросту никто не слушал.

Когда Муссолини уже был арестован, Риббентроп все еще телеграфировал послу Макензену, в полном неведении о том, что произошло, приглашение Муссолини приехать в Германию. Но к этому времени переворот в Италии произошел, в седле прочно сидело правительство маршала Бадольо.

Германия горько поплатилась за упрямство Гитлера и Риббентропа. Новое итальянское правительство сразу же завязало контакты с западными державами через Ватикан, Мадрид и Лиссабон.

Тем временем маршал Бадольо через посредника дважды обращался к командованию немецких войск в Италии, предлагая им обсудить вопрос о выходе Италии из войны. Он предлагал объявить нейтралитет, если немецкие войска согласятся очистить территорию Италии до Альп. После длительных совещаний в узком кругу это предложение, снабженное комментариями разведки Шелленберга, было представлено на рассмотрение Гитлеру. При этом Шелленберг указывал, что такое решение было бы для Германии небезвыгодным — установить новую линию обороны от швейцарской границы до реки По и дальше к Адриатическому морю. По подсчетам командования группы войск в Италии у Германии высвободились бы в результате этой меры около шестисот тысяч человек для использования на Восточном фронте.

Когда Гитлер ознакомился с комментарием, он взорвался и потребовал срочно наказать Шелленберга как безответственного пораженца, и Гиммлеру стоило больших усилий защитить его от ярости Гитлера.

Гитлер в связи с событиями в Италии не принял вообще никаких мер. Не был дан приказ ни об отходе, ни о превентивном выступлении.

Государственный переворот в Италии имел, в свою очередь, катастрофические последствия для Германии на Балканах. Итальянские части быстро оставили важные боевые участки в Югославии, отдав их в руки предводителя коммунистической армии освобождения Броз Тито, сфера влияния которого благодаря этому значительно расширилась.

Все, что Шелленберг смог сделать, это хотя бы наладить радиоперехват всех радиосвязей Тито.

Однако все это было работой «в стол»: он терял агентов, работал по двадцать часов, готовил доклады и предложения — и постоянно нарывался на обвинения в пораженчестве и трусости.

Высшее руководство, помешанное на собственном национальном вопросе, демонстрировало полное непонимание национальных вопросов союзников. Так, Германия не смогла воспользоваться поддержкой Турции против России, поскольку полностью проигнорировала желание турков не превращать в колонии Германии те русские земли, которые населены тюркскими народами, а предоставить им, по меньшей мере, автономное самоуправление.

Вальтер неоднократно давил на Гиммлера с требованием доложить Гитлеру об этом требовании турков, Гиммлер соглашался, но, как всегда, тушевался и не докладывал Гитлеру ровным счетом ничего.

Дойдя в отчаянии до крайности, Вальтер даже прибег к услугам астрологов, которых воспринимал исключительно как шарлатанов, но которым свято верил Гиммлер.

По указке Шелленберга крупнейший астролог Германии составил гороскоп, в котором предсказывал покушение на Гитлера в следующем году, его заболевание и смерть в сорок пятом. Но реакция Гиммлера неожиданно была противоположной той, на которую рассчитывал Шелленберг — отныне он противопоставлял непрестанному давлению Вальтера свою фаталистическую веру в то, что болезнь и смерть Гитлера так или иначе приведут к изменению политического курса руководства.

Что бы Вальтер ни предпринимал — в окружении больных фанатичных людей все выворачивалось какой-то несусветной дичью.

Да еще в тот момент, когда он нащупал какие-то точки соприкосновения с западными державами через нейтральную Швейцарию, Гитлер начал вести разговоры о превентивной оккупации этого государства.

Было очевидно, что путь к переговорам о компромиссном мире, лежащий через Швейцарию, обещает успех лишь в том случае, если нейтралитет этой страны останется неприкосновенным.

Шелленбергу удалось уговорить Гиммлера использовать свое влияние в штаб-квартире фюрера против планируемых военных мероприятий, правда, перед этим Гиммлер недвусмысленно дал понять, что если швейцарская сторона нарушит нейтралитет — а у немецкой разведки и впрямь были сведения о возможном переходе Швейцарии в лагерь союзников — то Гиммлер больше не станет прикрывать Шелленберга, а отправит прямиком в печь. В попытках удержать Швейцарию от войны Шелленбергу помог рейхсминистр экономики Функ, который сумел убедить высшие инстанции в том, что Швейцарию нельзя трогать, как «контору по обмену валюты».

В конце сорок третьего года разведка Шелленберга перехватила материалы, на которых была запечатлена секретнейшая корреспонденция между английским посольством в Анкаре и Форин Оффис в Лондоне. Кроме того, имелись фотокопии и рукописных заметок английского посла, касавшихся развития англо-турецких и англо-русских отношений. Криптоаналитики незамедлительно занялись расшифровкой английского шифра на основе полученных документов, и через несколько недель шифр был разгадан. Это позволило Шелленбергу узнать время и технические подробности передачи телеграмм из Лондона в Анкару и обратно.

Так, Шелленберг взял под контроль важнейший канал обмена информацией. Поступающие в дальнейшем по этому каналу сообщения информировали, что в отношении Германии Сталин якобы заявил следующее: Германия будет сохранена, но ее необходимо ослабить, лишив ее двадцати-тридцати миллионов населения. Тогда в ближайшие пятьдесят лет Советскому Союзу и Польше нечего будет опасаться германской агрессии. Это позволит России спокойно залечивать раны, нанесенные войной. Уже первое впечатление от сообщений о московской конференции министров иностранных дел 18–30 октября 1943 года и от этого заявления Сталина совпало в общих чертах с настораживающими сведениями, полученными и по другим каналам.

Перед глазами Шелленберга вырисовывалась ужасная судьба Германии.

Его охватил такой страх, что он сразу же воспользовался возможностью, предоставившейся ему благодаря содействию доктора Керстена, чтобы встретиться с пребывавшим в то время в Швеции специальным уполномоченным президента Рузвельта по европейским вопросам мистером Абрагамом Стивенсом Хьюиттом.

Соблюдая все меры предосторожности, он встретился с ним в номере стокгольмского отеля, где тот жил; там они в течение трех дней вели откровенный обмен мнениями по проблеме компромиссного мира. Вернувшись в Берлин, Шелленберг тут же составил меморандум об этих переговорах, который хотел представить Гиммлеру — в то время тот находился в Мюнхене. Когда Шелленберг сообщил ему о своих встречах с Хьюиттом, Гиммлер, придя в ужас от самоуправства Вальтера, первое мгновение только молча хватал воздух ртом. Затем его обуял такой гнев, что Шелленберг счел за благо переждать, пока он выдохнется, и отложить чтение меморандума на более подходящее время. На следующий день, когда Вальтер вновь попытался убедить его в необходимости предпринятого им шага, Гиммлер слушал уже более спокойно, но безрезультатно — Гиммлер свято верил в победу фюрера и Германии.

В итоге Гиммлер никак не мог решиться на личную встречу с американцем, а когда девятого декабря сорок третьего года решился, Хьюитт уже уехал из Швеции.

Нерешительность Гиммлера кончилась тем, что в конце декабря британский посол в Москве сообщил своему американскому коллеге Гарриману:

«Английское правительство уведомлено через Швецию о намерениях Гиммлера установить с ним контакты путем посылки в Великобританию своих представителей для уточнения точки зрения Англии по вопросу о безоговорочной капитуляции Германии.

Наш ответ — никаких уточнений».

Так, тоскливо и безысходно заканчивался для Вальтера сорок третий год…

***— В вашей машине слишком жарко, — недовольно заявил Шелленберг, сумрачно глядя на проносящийся мимо окна грязный февральский снег по обочинам дороги.

— Печка выключена, — невозмутимо ответил Штирлиц, продолжая давить на газ.

— А мне жарко, — упрямо заявил Шелленберг, который чувствовал с утра непреодолимое желание к чему-нибудь придраться.

Накануне его люди в рейхсканцелярии намекнули, что Гитлер нашел «штрафной счет» адмирала Канариса настолько весомым, что в ближайшее время готовится приказ о его смещении с занимаемой должности на том основании, что его служебные и личные недостатки достигли невыносимых размеров. Для внешнего объяснения будет принята маскировочная версия, согласно которой военное положение требовало объединить разведывательные службы под единым руководством.

Шелленберг, который издавна хотел подгрести под себя абвер, сейчас был этим обстоятельством весьма недоволен, если не сказать, напуган. Во-первых, переподчинение абвера РСХА еще не означало переподчинение его управлению Шелленберга. На абвер зарилось управление Мюллера. Во-вторых, в абвере в настоящее время назревала такая комбинация, что до ее завершения выгодно было держаться от абвера подальше самому, и уж тем более, держать подальше от абвера Мюллера. От этих мыслей Шелленбергу, как женщине в климаксе, становилось то жарко, то холодно.

— Откройте окно, — хладнокровно предложил Штирлиц.

— Тогда мне станет холодно, — радостно продолжил цепляться Шелленберг, довольный тем, что можно на ком-то сорвать дурное настроение. — И все потому, что вам сложно остановиться, чтобы я снял пальто.

— Я остановлюсь, вы снимете пальто, через пять минут вам станет холодно, я остановлюсь, чтобы вы надели пальто, и так до бесконечности, а ехать нам осталось не больше семи минут, — безразличный к страданиям Шелленберга изрек Штирлиц, продолжая держать ровную крейсерскую скорость.

— Вы мне представлялись более чутким человеком, видимо, я ошибся, — Шелленберг оскорбленно замолчал, продолжая гонять в голове жуткие картины, в которых Мюллер получает доступ к документам абвера.

— Я очень чуткий человек, — спокойно возразил Штирлиц. — Если бы я был бесчувственный, то не взял бы бутерброды и термос с кофе, чтобы накормить вас, как только мы приедем. Собственно, мы приехали, — добавил он, сворачивая на заснеженный подъездной путь к небольшому аккуратному особнячку, за которым виднелось крохотное озерцо, скорее, прудик.

— Боже, как вы находите такие места, — забыв свое недовольство, воскликнул Шелленберг, выскакивая из машины.

— Вилла погибших при бомбежке танцоров «Оперы». Третий месяц уговариваю обергруппенфюрера Поля выделить деньги для приобретения виллы у детей погибших.

— Много ль детки просят за этот пряничный домик? — приподнял бровь Шелленберг. Штирлиц был мастером убеждать всех вокруг в своей правоте, и раз уж он притащил сюда своего ворчащего желчного шефа, наплевав на его дорожные капризы, значит, в этот раз дар убеждения не сработал и требуется тяжелая артиллерия в виде самого Шелленберга.

Штирлиц назвал сумму, и Шелленберг присвистнул — так и есть, сумма негуманная.

— Недурные запросы у местных Гензеля и Гретель…

В ответ Штирлиц лишь развел руками, а Шелленберг, бегло оглядев окрестности и шагнув в дом, убедился, что место стоило своих денег: полностью автономное жилье в глуши, но с хорошим подъездом — лучшего места для встречи с серьезными агентами не найти, никакая конспиративная квартира в черте города не сравнится.

— Что Поль говорит?

— Говорит, что я сошел с ума и нужно снять что-нибудь поскромнее. Обвинил меня в тяге к роскоши и предостерег от швыряния денег направо и налево, ибо сие есть бесчестно по отношению к нации, несущей бремя войны.

— Есть резон в его словах, есть резон, — приторно заметил Шелленберг, прохаживаясь по дому, пока Штирлиц растапливал камин. Шелленбергу все еще хотелось брюзжать, хотя настроение, как это всегда бывало в присутствии Штирлица, заметно улучшалось. — Давайте ваши бутерброды и кофе.

Жуя бутерброд и слушая вполуха Штирлица, рассказывающего о достоинствах особняка, Шелленберг думал о том, как в новых обстоятельствах продолжать руками абвера решать свои задачи, не рискуя угодить в подвал гестапо.

В конце прошлого года Шелленберг каким-то чудом сподобил Гиммлера на то, чтобы установить контакт с внутринемецким движением Сопротивления. Лангбен, друг дома Гиммлера и в то же время доверенное лицо заговорщиков, имел хорошие связи с берлинским «обществом, члены которого собирались по средам», в числе которых были Йессен, Хассель, генерал-полковник Бек и другие. К ним относился и прусский министр финансов доктор Йоханнес Попитц — энергичный, остроумный человек, сторонник решительных мер против нацистского правительства.

Шелленберг благоразумно не информировал Гиммлера об истинных намерениях оппозиции по физическому устранению Гитлера, балансируя между двумя силами: оппозицию он убеждал, что Гиммлер окажет им всемерную поддержку, а Гиммлера успокаивал, что цель оппозиции — убедить фюрера добровольно подать в отставку.

Однако через какое-то время обе стороны стали проявлять нерешительность. Оппозиция вдруг стала проявлять мягкотелость, уверовав в свою же собственную сказку о том, что у фюрера достанет здравого смысла добровольно покинуть свой пост. Они стали давить на Гиммлера в попытке понудить его к решительным действиям по свержению режима национал-социалистов. Пока сотрудничающие стороны скидывали друг на друга право сделать первый шаг и делили будущие мифические посты, случилось непредвиденное — в руки гестапо попали данные о переговорах.

Гестапо расшифровало перехваченную радиограмму, переданную кем-то из союзников (Даллес заверял, что это были не американцы и не англичане), содержавшую информацию о переговорах Лангбена в Швейцарии, и направило текст непосредственно в штаб-квартиру фюрера, не показав даже Гиммлеру. Было ли это случайностью или интригой против рейхсфюрера СС, неизвестно, но сообщение заставило Гиммлера немедленно прервать все связи с сопротивленцами, не дожидаясь реакции Гитлера.

Более того, Гиммлер приказал арестовать Лангбена и направить его в концлагерь, а Попитцу было запрещено появляться у Гиммлера.

Поскольку концы сопротивления протягивались к абверу, а над абвером нависла угроза попадания в руки Мюллера, Шелленберг утратил сон, аппетит и настроение, и сутки напролет соображал, как ему дальше действовать в вопросе устранения Гитлера — раз, как выйти сухим из воды в деле Сопротивления — два.

Шелленберг как раз отправил в рот последний кусок бутерброда и понял, как ему начать диалог.

— Послушайте, дружище, сколько же мы работаем с вами вместе, — риторически спросил Вальтер, подошел к окну и встал спиной к Штирлицу, глядя в окно и заложив руки за спину.

— В Германии пять лет и полтора месяца, а всего восемь лет и восемь месяцев, — сухо проинформировал шефа Штирлиц, убирая со стола.

— Вы меня с вашей безжизненной математикой когда-нибудь выведете из себя, — передернул плечами Шелленберг, не поворачиваясь. — А мне кажется, что мы знакомы гораздо дольше, — как можно небрежнее добавил он, прислушиваясь к движениям за спиной.

— Что ж, рискуя снова заслужить обвинения в приверженности коммунистам, предположу, что вам это действительно кажется потому, что в данном случае качество перешло в количество.

Шелленберг рассмеялся, поворачиваясь.

— Вот такие неумелые спектакли вызывают подозрений больше, чем настоящие проколы! Вы неоднократно демонстрировали знание диалектики и прекрасно осведомлены, что это количество переходит в качество, а не наоборот, — Шелленберг отошел от окна и присел на подлокотник дивана, нарочно проигнорировав свободное место на диване рядом со Штирлицем и отмечая уже ставшие привычными в таких случаях ироничное поднятие брови и полуулыбку.

— Возможно, я просто старею, и подобная забывчивость есть признак преждевременной деменции, нет? — Штирлиц невинно посмотрел на шефа снизу вверх.

— Это было бы печально… Если вы в вашем возрасте уже путаетесь в элементарных вещах, то что же говорить о тех, кто старше вас и занимает более ответственный пост?

— На сколько же старше, оберфюрер?

— Ну, скажем, лет на восемь…

— Или, скажем, на восемь лет и шесть месяцев… без пяти дней, — так же невинно уточнил Штирлиц, продолжая смотреть шефу в лицо, запрокинув голову.

Шелленберг с затаенным весельем какое-то время смотрел Штирлицу в глаза — его давно уже перестали напрягать такие диалоги между ними: он совершенно парадоксально был убежден, что советский резидент Всеволод Владимиров, он же Максим Исаев, он же Макс Отто фон Штирлиц, для него, шефа немецкой разведки Вальтера Фридриха Шелленберга, самый безопасный собеседник.

Разница в возрасте между Максом Штирлицем и Адольфом Гитлером составляла восемь лет, пять месяцев и двадцать пять дней.

— Вы правы, это очень хороший особняк, стоящий своих денег, — намекая на отсутствие прослушивающей аппаратуры, подытожил Шелленберг, подразумевая, что Штирлиц может говорить свободно на эту скользкую тему. — Хотя трудно сейчас найти людей в различных ведомствах, которые не производили бы тех же подсчетов, что и мы, и не собирали бы в медицинских кругах различных слухов…

— Кстати, о медицине — как рука? Вы были у доктора Керстена? — участливо поинтересовался Штирлиц, как всегда, безошибочно угадывая направление мыслей шефа.

— Был, — подтвердил догадки подчиненного Шелленберг. Он действительно был на днях у Керстена, и тот в очередной раз поведал Вальтеру, что состояние Гитлера катастрофически ухудшается.

Шелленберг встал с подлокотника и походил по маленькой уютной гостиной, продумывая дальнейший ход разговора.

Суть задачи состояла в следующем — вступить в контакт с американскими военными кругами в Испании с целью разработки плана похищения Гитлера и передачи его союзникам, причем сделать нужно это было так, чтобы американцы считали, что это их собственная идея, а помощь им оказывается членами Сопротивления, по мере возможности не связанными ни с политической разведкой, ни с абвером, но если уж нельзя обезопасить и тех, и тех, то сливать нужно только абвер — к тому же в ближайшие дни Канарис уже будет выведен из-под удара своей отставкой.

— Доктор Керстен сказал, что мне нужно сменить климат, — радостно улыбаясь, заявил Шелленберг. — И я вот подумал, что вам, с вашей преждевременной деменцией, это тоже не помешает! Как полагаете, климат какой дружественной страны будет для нас наиболее благоприятным?

Штирлиц встал с дивана, подошел к Шелленбергу и встал напротив него, насмешливо глядя чуть свысока.

— Что ж, я полагаю, раз вы заговорили об этом именно со мной, то стоит рассмотреть климат Испании, ведь именно в этой стране у меня больше всего… скажем так, опыта лечения и контактов… хм… врачей…

Шелленберг протянул руку и прикоснулся к отвороту пиджака Штирлица, погладив слегка указательным пальцем:

— Особняк ваш, штандартенфюрер. Таких ценных сотрудников нужно беречь и максимально поощрять.

На следующий же день была совершена купчая на имя Макса Бользена, главного инженера «химического народного предприятия имени Роберта Лея», который нанял сторожа за высокую плату и хороший паек.

А еще через несколько дней Шелленберг вместе со Штирлицем вылетели в Турин — Шелленберг официально на лечение, а Штирлиц — для окончательного сворачивания резидентуры в Италии, а оттуда они, уже тайно, вместе выехали на машине в Барселону.

После Монпелье дорога часто подходила к побережью, и Шелленберг, уютно устроившийся на пассажирском сиденье и в этот раз не имевший ни малейшего желания доставать Макса капризами взбесившейся опереточной дивы, молча пялился налево, на поблескивающий вдалеке Лионский залив поверх серого, затянутого в костюмную ткань плеча Штирлица.

Вальтер лениво скользил взглядом по нагромождению валунов вдоль береговой линии, по белым стенам домиков, по зеленым обрывам, по всему этому сменяющемуся с каждым километром пейзажу, а иногда, украдкой, будто невзначай — по фигуре слева: по крутому широкому плечу, по римскому профилю, по сосредоточенному взгляду, по густым бровям, по седине на висках.

«Удивительно, что он славянин, — невольно подумал Вальтер. — Он скорее похож на потомка римских цезарей».

Вальтер залип на лице Штирлица на микросекунду дольше, чем должен был, и Штирлиц, почувствовав, бросил на него короткий взгляд, оторвавшись от дороги.

— Что? — спросил он, снова возвращаясь взглядом к дороге.

И такая обыденность была в этом вопросе, такая уютная доверительная близость, что ли, как будто они на пикник к друзьям ехали, а не договариваться о похищении Гитлера.

Шелленбергом вдруг овладела безумная мысль вот сейчас, на этой дороге, прямо на ходу брякнуть «я знаю, что ты русский шпион». Машина как раз делала крутой вираж, и у Вальтера захватило дух от близости развязки, от того, что он может сейчас сказать эти слова, и жизнь разделится на «до» и «после». Это было сродни тому, как если бы машина сейчас не вошла в вираж, а вылетела прямиком в море. Машина слегка накренилась в сторону поворота, и Вальтера, потерявшего бдительность, наклонило в сторону Штирлица — он уперся рукой в плечо Макса, не сразу отодвинувшись и продолжая смотреть на четкий профиль на фоне моря.

— Макс, я… — сглотнув, начал Шелленберг, с ужасом понимая, что его несет, и он не может затормозить…

«Я знаю кто ты, Всеволод….». Русское непроизносимое имя горело перед глазами, но транскрипция застревала в горле. «Надо попросить Дагмар научить меня произносить его имя без акцента».

Машина выровнялась, Штирлиц скинул ногу с педали акселератора, сбрасывая скорость, принял правее, тормозя, повернулся к Вальтеру, накрывая его руку, лежащую на своем плече, своей.

— Что, что случилось? Укачало? — врезались в опьяненное сознание участливые слова.

Горячая рука сжимала его пальцы, а лицо было так близко, что Вальтер чувствовал теплое дыхание на своей щеке. Он на секунду прикрыл глаза, сбрасывая наваждение.

— Давайте где-нибудь остановимся поедим? — тихо спросил он, наконец, решившись снова посмотреть Максу в лицо.

— Черт, так и знал, что вам станет плохо, — выругался Штирлиц. — Еще думал поесть в Монпелье, но подумал, что дотянем до следующего крупного пункта. Рискнем пожевать на трассе?

Шелленберг кивнул, сглотнув. Он решил не разубеждать Штирлица в том, что ему плохо.

Наваждение схлынуло, и он отчетливо осознавал, что со стороны ведет себя странно. А хуже всего, что странным его поведение было даже для него самого.

Ему в присутствии Штирлица постоянно хотелось разрешить какое-то неуспокоенное натяжение. Ему казалось, что он сможет это сделать, если прояснит все, наконец — и Цюрих, и Всеволода, и русских. Сколько раз слова уже готовы были сорваться с его языка лишь потому, что натяжение становилось непереносимым. Это тянущее и почти болезненное ощущение немного ослабевало, если Штирлиц дотрагивался до него, как, например, в тот день, когда они сбежали от пьяного Гейдриха — Штирлиц тогда надевал на него пальто, сжимая свои руки у Вальтера на плечах, а потом укутывал в плед на берегу озера, а дома массировал ему руку… В такие моменты внутренняя натянутость ослабевала, и казалось, что можно, в общем-то, ничего и не прояснять, если бы дозволительно было вот так вот касаться Макса без предлогов. Но без предлогов такие касания выглядели по-идиотски, и Вальтер продолжал жаловаться на руку, или на холод, или смахивать с одежды Штирлица несуществующие пылинки, или провожать до двери, держа руку у Макса на спине, будто без его направляющего воздействия Штирлиц заблудится в знакомом кабинете… Вот и сейчас рвущиеся из глубины слова были остановлены горячим прикосновением к руке — как только на запястье Вальтера, вцепившегося в плечо Штирлица, легла широкая ладонь, дышать стало легче, и Вальтер смог обратно проглотить готовые сорваться слова, после которых не было бы пути назад.

«Господи, ну знает он меня, не знает, помнит, не помнит, какая разница? — мучительно размышлял Вальтер, бессознательно кроша принесенный официантом хлеб, пока они ждали свой заказ в придорожном кафе. — Что это поменяет в моих целях, в моих отношениях с ним? Да ничего. Он использует меня, я использую его. Даже если мы все проясним, так все и будет оставаться… Хотя нет, будет хуже. Он перестанет доверять моей информации, которую я сливаю через него русским, будет думать, что я гоню через него дезу… Он не поверит мне, что я бы никогда так с ним не поступил…».

Официант принес дымящуюся местную густую рыбную похлебку, и Вальтер погрузил ложку во вкусно пахнущее варево.

«А почему бы я с ним так не поступил? А если бы этого потребовали мои интересы, мои планы? — осадил себя Шелленберг, бессмысленно болтая ложкой в супе. — И все равно бы не поступил… Нужно честно и хладнокровно себе признаться, что я не сделаю ничего, что может представлять для него угрозу… И это катастрофа. Я связан с ним какими-то непонятными долгоиграющими отношениями, которые делают меня слабым и зависимым, при этом, я убежден, что если того потребуют интересы его службы в НКВД, то он без колебаний примет решение против меня. А без колебаний ли?» — Вальтер поднял взгляд на Штирлица и вздрогнул — тот сидел, отодвинув пустую тарелку с давно съеденной похлебкой, поставив локоть на стол и подперев ладонью подбородок, вперив в Шелленберга долгий неотрывный взгляд. Вальтер перевел взгляд на свою тарелку с остывающим нетронутым супом. Дьявол, он так погрузился в свои мысли, что явно просидел над своей тарелкой уже минут пятнадцать, спровоцировав недоумение и любопытство Штирлица.

— Кто-то умирал есть хотел, а сейчас сидит и ковыряется в тарелке, — задумчиво протянул Штирлиц, не сводя с Вальтера внимательного взгляда.

— Горячо было, — опуская взгляд и глотая наспех суп, пробормотал Вальтер, чувствуя на себе изучающий взгляд Штирлица.

Пока Вальтер судорожно расправлялся с едой, Штирлиц отошел к берегу озера, образованного между морским заливом и берегом посредством узкой протяженной косы. Вальтер со своего места видел, как Штирлиц присел на какой-то поваленный ствол и закурил.

«Как тогда на лодке», — пронзило Шелленберга воспоминанием, и он тут же ощутил новый приступ уже до боли знакомого натяжения, сопровождающегося стеснением в грудной клетке.

— Это уже переходит все границы, — вслух проговорил он, оставляя на столе деньги и спускаясь вслед за Штирлицем к воде.

— Помните лодку? — не поворачиваясь, спросил Штирлиц, когда Шелленберг подошел и встал за спиной.

— Откуда вы знаете, что это я подошел? — внезапно развеселился Шелленберг, обходя Штирлица и вставая перед ним, расставив для устойчивости на песке ноги, сунув руки в карманы брюк и слегка покачиваясь. — Может, это местные французские бандиты, морские пираты с острова Монте-Кристо, я не знаю, хозяин таверны подошел сказать, что вы забыли зонт? — Вальтер весело рассмеялся сам над своими предположениями.

— Зонта у меня нет, а сейчас тут больше шансов встретить американских военных, высадивших десант с моря, чем пиратов с Монте-Кристо, — Штирлиц затушил об поваленное дерево окурок и положил сцепленные в замок руки на колени, глядя на Вальтера снизу вверх.

— И все же? Вы не можете знать, что это я.

— Могу, — неожиданно низко и хрипло сказал Штирлиц.

Он расцепил ладони, медленно протянул руку и аккуратно обхватил руку Вальтера повыше запястья, потянув ее из кармана на себя. Вальтер задохнулся от неожиданности — натяжение внезапно не ослабло от этого простого прикосновения, а превратилось в нестерпимое жжение.

— À la barque, à la barque! — разорвал тишину крик с берега — там возились торговцы устрицами.

Рука Штирлица соскользнула, он встал.

— Нам пора, иначе до темноты не доберемся, — он повернулся и зашагал к машине.

До места дальше ехали молча. Ни гостиница, ни консульство, ни любые другие официальные связи не годились для того, чтобы останавливаться на ночлег. Место временного размещения подобрал Штирлиц при помощи своих старых связей, о происхождении которых Вальтер счел за благо не спрашивать — это был типичный испанский курятник, наподобие того, который посещал Шелленберг в Бургосе.

Так же молча они уснули на скрипучих койках, расставленных у противоположных стен маленькой комнатки.

В последующие дни Вальтер чувствовал себя, как в первые дни своей шпионской деятельности — как тогда, несколько лет назад в Дакаре, он нервничал, оглядывался на улицах, вздрагивал, судорожно менял маршрут, если ему казалось, что он видит второй раз то же лицо или машину. Ему было неловко за свою паранойю перед Штирлицем, но он ничего не мог с собой поделать — дурное предчувствие владело им.

Шелленберг уже вступил в контакт с американскими военными кругами, вместе с которыми был продуман проект, названный «операцией ПР» (похищение ребенка), предусматривающий похищение Гитлера и передачу его союзникам. Между Шелленбергом и американцами было достигнуто полное взаимопонимание и продуманы организационно-технические мероприятия, включая создание опорных пунктов в Мадриде, Лиссабоне и на Средиземноморском побережье неподалеку от Валенсии.

Шелленберг ждал обратной связи от полицейского атташе в Мадриде Пауля Винцера — ему было поручено попытаться привлечь к этому делу еще и католическую церковь. Связь с Винцером держал Штирлиц.

Сейчас Вальтер ждал Штирлица — тот вел Винцера весь день лично, не прибегая к помощи агентуры: то ли у Штирлица срабатывала личная интуиция, то ли нервозность Шелленберга передалась Максу, но только тот решил проконтролировать передвижения и контакты Винцера.

Шелленберг бездумно пялился в окно на зимнюю Барселону, которая, впрочем, в тот год была довольно теплой, как в конце узкой улочки показался Штирлиц.

«Шпион», — усмехнулся Вальтер, окидывая взглядом рабочее одеяние подчиненного.

— Я уже говорил вам, что вы бездарный маскировщик, — радостно начал Вальтер, встречая Штирлица в дверях, но тут же осекся — лицо Штирлица было неулыбчиво и сосредоточено.

Вальтер отступил вглубь комнаты, пропуская Штирлица. Тот скинул куртку и кепку, уселся на единственный в этой комнатке стул возле маленького столика, на котором стоял графин с водой и два стакана.

Вальтер молча стоял напротив Штирлица, дожидаясь, когда тот выпьет целый стакан воды.

— Что? — бесцветно спросил Шелленберг, вкладывая, тем не менее, в этот вопрос все свое беспокойство.

Штирлиц пожал плечами.

— Ничего конкретного, одни предчувствия и подозрения, — наконец, сказал он, ставя стакан на стол. — Полдня водил Винцера неотступно, до тех пор, пока он не встретился со своим связником.

— Кто его связник?

— Француз, некто Летелье, — задумчиво ответил Штирлиц, оглаживая ободок стакана. — Я его сперва не узнал. Не знаю даже, настоящее ли это его имя, я знал его как Летелье. Он всегда был мутным парнем, его услугами я воспользовался лишь однажды, и это было мелкое дело. Знаете, крупные ставки на таких людей не делают — они не служат никому, кроме денег. Не знаю, чем думал Винцер, привлекая к нашему делу такого человека, но отныне мне неспокойно.

— Думаете, нужно сворачиваться?

— Думаю да. Свою часть работы Винцер выполняет, патер Конрадо Симоксен, доверенное лицо высших кругов Ватикана, предоставил в распоряжение Винцера полицейского атташе иберийских и южноамериканских помощников, курьеров и спонсоров. Даже если мы уедем, связи здесь установлены, довольно плотные связи. Но я бы приставил к Летелье своего надежного человека, а сам бы уехал. И как можно скорее.

Они помолчали, а затем, не сговариваясь, оба побросали свои немудрящие пожитки в портфель и вышли из комнаты…

… Обратный путь они проделали одним махом, останавливаясь только на заправках, не общаясь и не бросив друг на друга за все время пути ни единого взгляда. Напряжение не отпускало Вальтера не только на протяжении всей дороги, но и уже в Турине, когда он вернулся в клинику, где и должен был находиться все это время. Несмотря на утомительный путь, он пролежал всю ночь без сна, а утром к нему пришел Штирлиц, и по его лицу Вальтер сразу понял, что самые дурные предчувствия оправдались.

— Летелье продал Сикрет Сервис все документы, связанные с нашей операцией, все, что было у Винцера, — без хайль, приветствий и прочих предисловий выложил Штирлиц. — Я сейчас связывался с Винцером. Все необходимые меры, разумеется, приняты: все, кто мог бы показать на нас, отозваны и уехали из страны. Никогда ни в чем, естественно, нельзя быть уверенным на сто процентов, но я думаю, что мы в безопасности. Однако с операцией прощаемся.

— Что ж, прощаемся, так прощаемся, — обреченно согласился Вальтер.

Они посмотрели друг на друга, и Вальтер готов был поклясться, что они подумали об одном и том же — если фюрер не уйдет добровольно и если его нельзя передать в руки союзников, то остается только устранить его физически, если такая необходимость возникнет.

***После сворачивания операции «Пропавший ребенок» движение вниз продолжилось.

Еще когда гестапо впервые стали известны отдельные факты об участии служащих абвера в Сопротивлении, к Гиммлеру стало невозможно подступиться с вопросом сепаратных переговоров, потому что во всех эпизодах переговоров были задействованы лица, находящиеся отныне под колпаком у Мюллера. Гиммлер истерично отмежевывался от всех старых товарищей, отказав от дома большей части тех, на ком Вальтер выстраивал свои планы.

Тем не менее, Сопротивление жило, и антигитлеровская коалиция командования войск СС и сухопутных войск вермахта готовила свержение фюрера и принятие всей полноты власти в свои руки.

Шелленберг уже довольно давно не видел Гитлера вживую.

Доклады Шелленберга под кодовым названием «Эгмонт», содержащие сведения о внешнеполитических событиях и положении Германии, просто уходили наверх и там исчезали. Масса материалов постоянно собиралась его управлением для подготовки этих докладов в доказательство того, что положение Рейха исключительно серьезно и ни в коем случае не соответствует пропагандистским сообщениям в розовом тоне. То, что «Эгмонт» все-таки доходит до адресатов, Шелленберг узнавал только по очередной выволочке от Гиммлера и обвинениям в пораженчестве.

И вот, в середине года, Гиммлер после долгого перерыва взял Шелленберга с собой в штаб-квартиру фюрера для доклада.

Когда Шелленберг спустя такое длительное время вновь увидел Гитлера, он просто испугался.

Глаза Гитлера, обычно притягивавшие к себе, были усталыми и утратили свой блеск. Спина заметно согнулась, движения были медленными и тяжеловесными. Его левая рука дрожала так сильно, что он постоянно придерживал ее правой. И только голос был еще ясным и полнозвучным.

Гитлер коснулся, на основе представленных Шелленбергом разведывательных сообщений, некоторых проблем на Балканах, особенно отношения югославского генерала Михайловича к англичанам, отношений англичан с Тито, а также положения на Ближнем Востоке.

После этого он посмотрел на Вальтера долгим тяжелым взглядом и сказал:

— Я регулярно читаю ваши доклады «Эгмонт».

Последовала небольшая пауза.

Слова, произносимые в душной атмосфере бункера, звучали обвиняюще, как будто выносили приговор.

— Запомните одно, Шелленберг, — продолжал Гитлер, повысив голос, — в этой войне нет места компромиссам, возможна только или победа, или гибель. Если немецкий народ не справится со своими задачами, он погибнет.

А затем, после короткой паузы, фюрер произнес фразу, которую Вальтер уже не смог забыть до конца жизни:

— Да, тогда он должен погибнуть, должен вымереть. Ведь лучшие сыны народа падут в борьбе, а оставшиеся должны уступить место биологически более сильному противнику. Если немецкий народ не победит, конец Германии будет ужасен. Но большего она, в таком случае, не заслужила!

Перед ним было воплощенное безумие.

После этого время вокруг Шелленберга как будто остановилось.

Он ощущал свою полную беспомощность по части проведения самостоятельной политики — он не знал ни как двинуть Гиммлера на переговоры, ни как устранить фюрера, ни как передать его в руки союзников, выменяв на безумца привилегии для Германии в войне.

Душным пыльным летом сорок четвертого, рассекаемым лишь постоянными авианалетами, Вальтер просто застыл в ожидании, положившись на волю судьбы в надежде, что у Сопротивления получится отстранить сумасшедшего фанатика от власти, хотя не было более хрупкого и более разнородного союза, чем абвер, командование войск СС и сухопутные войска вермахта.

Развал антигитлеровской коалиции изначально был лишь вопросом времени, но окончательный сокрушительный удар по ней был нанесен двадцатого июля, после очередной попытки покушения на Гитлера, совершенной полковником графом Клаусом Шенком фон Штауффенбергом, начальником штаба резервной армии.

Двадцатого июля сорок четвертого года все, причастные к Сопротивлению, замерли в напряжении. Покушение было запланировано к осуществлению в основной ставке Гитлера, которая находилась близ Растенбурга, в Восточной Пруссии, и именовалась «Волчьим логовом».

Там располагался укрепленный бункер, и заговорщики рассчитывали, что в замкнутом пространстве сила взрыва усилится многократно и смерть фюрера неминуема.

С утра двадцатого июля Шелленбергу по зашифрованным каналам, к которым не было доступа гестапо, поступала информация о ходе событий.

Он ничего не мог делать, не проводил совещаний, не вызывал Штирлица, только сидел и жег в пепельнице одну приносимую ему шифровку за другой.

Сначала были сведения о том, что заговорщики выехали в Волчье логово, потом — что заговорщикам удалось поднять резервную армию и занять ключевые объекты в Берлине.

Шелленберг нервничал — подтверждения о смерти фюрера не поступало, но Штауффенберг действовал так, как будто фюрера уже нет в живых: командующего резервной армией Фридриха Фромма арестовали, а части по приказу мятежного полковника стали занимать город.

Он ожидал по времени новой шифровки, как разрезавший тишину телефонный звонок заставил его подпрыгнуть в кресле.

— Шелленберг, катастрофа! Покушение на фюрера! — раздался в трубке визгливый голос сорвавшегося в истерику Гиммлера. — Немедленно ко мне!

— Фюрер… жив? — с замиранием сердца спросил Вальтер.

— Хвала всем богам, жив! — торжественно возвестил голос, и связь прервалась.

Шелленберг сидел, как громом пораженный. Повстанцы поспешили, проявив себя, не дождавшись точного подтверждения о смерти Гитлера. Его и впрямь оберегал сам дьявол. Теперь нити, несомненно, приведут и к нему тоже, если не как к активному участнику заговора, которым он, впрочем, не являлся, то как к попустительствующему соучастнику — не мог же начальник политической разведки не знать, что в Берлине повстанцы занимают важные точки.

Шелленберг тяжело встал и отправился к Гиммлеру. У того уже сидел доктор Керстен. Шелленберг испытующе посмотрел на доктора, в надежде обрести в его лице хотя бы моральную поддержку, но Керстен хранил каменное выражение лица, избегая даже смотреть в сторону Вальтера.

— Ознакомьтесь, — Гиммлер швырнул Шелленбергу отчет местного отделения гестапо, из района, где произошло покушение.

Отчет гласил, что незадолго до начала встречи присутствующим сообщили, что в связи со строительными работами в здании совещание переносится из укрепленного бункера в деревянное строение рядом с ним. Полковника Штауффенберга беспрепятственно пропустили во флигель, а там он попросил себе место поближе к Гитлеру, ссылаясь на проблемы со слухом, полученные из-за ранения. При нем был портфель, в котором, как впоследствии выяснилось, был гексоген — две бомбы по килограмму каждая. Взрывной механизм приводился в действие при помощи ампулы с кислотой, которую нужно было раздавить. В течение десяти минут кислота разъедала проволоку, удерживающую боек, и после этого срабатывал детонатор. Полковник сумел раздавить ампулу, закрыть портфель и поставить его под стол всего в паре метров от Гитлера, прислонив к массивной деревянной тумбе, поддерживающей стол. За пять минут до взрыва Штауффенберг ушел, сославшись на важный телефонный звонок. Когда во флигеле прогремел взрыв, Штауффенберг, по всей видимости, был уверен, что с Гитлером покончено навсегда, и, даже не убедившись в смерти фюрера, поспешил в Берлин, поднимать части Резервной армии. Однако, как установлено следствием, за минуту до взрыва полковник Брандт занял его место, а кожаный портфель, который стоял у него в ногах, переместил за толстую деревянную перегородку, подальше от себя и от фюрера. Всего в здании находилось двадцать четыре человека. В результате взрыва семнадцать из них сильно пострадали, четверо погибли. Сам же Гитлер получил многочисленные осколочные ранения, ожоги ног, его контузило, и он временно потерял слух. Кроме этого, у фюрера сожгло все волосы и разорвало в клочья брюки. Но главное, он остался жив — спасла толстая дубовая перегородка стола.

— Провидение хранит фюрера! Пришел мой час. Я искореню всю эту нечисть! Я уж отдал приказ об аресте заговорщиков, — торжественно объявил Гиммлер.

— Такое ли уж это благо для Германии, что фюрер спасся, — скептически заметил Керстен, в то время как Шелленберг сидел, сжавшись в кресле и стараясь занимать меньше места, уткнувшись взглядом в давно прочитанный отчет. Керстен мог себе это позволить — врачей у Гиммлера больше не было, а лишних сотрудников СД — хоть пруд пруди.

— Что вы говорите, Керстен? И это ваше истинное мнение? Не смейте так думать и тем более говорить! — взвизгнул шокированный Гиммлер. — Провидение, сохранив фюрера, дало нам знак. Фюрер жив, он неуязвим, провидение хочет, чтобы он оставался с нами и чтобы мы под его руководством победоносно закончили войну!

С этими словами Гиммлер вышел из кабинета, приказав Шелленбергу дожидаться его возвращения, а сам, в состоянии псевдорелигиозной одержимости, помчался в штаб-квартиру фюрера, запустив на полные обороты машину смерти гестапо, направленную против заговорщиков.

— Керстен, это провал, — простонал Шелленберг, как только рейхсфюрер вышел.

— Успокойтесь, интуиция мне подсказывает, что вас буря обойдет стороной, — ободрил его Керстен, собираясь уходить. — Просто отойдите в сторону. За репрессии сейчас взялся рейхсфюрер, а он знает, что топить вас — это топить самого себя.

— Спасибо, Керстен, я ценю вашу поддержку, — довольно кисло поблагодарил Вальтер, видя, что доктору не терпится покинуть негостеприимный кабинет.

Оставшись наедине со своими мыслями и еще раз перечитав отчет, Шелленберг убедился в правоте слов доктора — хоть Гиммлер за считанные секунды в течение текущего дня стал фанатиком своего фюрера, которого совершенно недавно собирался устранить с помощью сопротивленцев, но он не мог не понимать, что протянуть к нему нити не составит труда. Выхода было только два — или встать на сторону повстанцев и добить фюрера, или расправиться молча и стремительно с повстанцами, чтобы нельзя было выйти на соучастие Шелленберга и Гиммлера.

Гиммлер выбрал второй вариант.

Он вернулся довольно скоро.

— Заговорщики просчитались в главном — информационной блокады ставки фюрера не получилось. Поскольку линии связи СС работали и из «Волчьего логова», то довольно быстро пришло известие, что фюрер жив. Это и остановило многих колеблющихся офицеров, что, в конечном итоге, и послужило провалом плана «Валькирия» … Да, не слишком оригинальное в Рейхе название, — Гиммлер рассмеялся, к нему вернулось хорошее расположение духа.

— Какие будут указания? — почтительно спросил Шелленберг.

— Вот тут я записал основные мысли фюрера, оформляйте в приказы пока, — кинул Шелленбергу свои каракули Гиммлер. — На ниве стремительных арестов, боюсь, от вас толку сейчас не будет, признайтесь, что вы поете в одну дуду с Керстеном.

— Я готов выполнять свой долг и ваши приказы, — отчеканил Шелленберг, забирая записи.

Гиммлер отпустил его взмахом руки, одновременно снимая телефонную трубку.

В течение дня Штауффенберга арестовали, части СС быстро навели порядок в городе, а командующего армией Фромма освободили.

Фромм, в свою очередь, расстрелял Клауса фон Штауффенберга и его сподвижников во дворе тюрьмы в ночь на двадцать первое июля.

Шелленберг прекрасно понимал, что Фромм пытался снять с себя ответственность и убрать свидетелей, выставив себя жертвой заговора, однако также он понимал, что Фромму это не поможет: охота на ведьм началась, и вопрос ареста и казни самого Фромма — это вопрос времени.

Гиммлер без всякого сожаления расправлялся даже с предположительными участниками заговора и их семьями, полностью отмежевавшись от Сопротивления. Этим же вечером Гиммлер представил Гитлеру проект приказа, подготовленный Шелленбергом по указанию рейхсфюрера, назначавший его, рейхсфюрера СС, командующим резервной армией. Гитлер, не раздумывая, подписал его, как и все другое, гарантировавшее уничтожение заговорщиков. Гиммлер приказал выдвинуть в правительственный квартал подразделения лейбштандарта и эсэсовского полка «Сааров», создал особую комиссию «20 июля» и вступил в командование резервной армией. Ищейки гестапо прочесали все укромные уголки, отправляя при малейшем подозрении людей в подвалы на Принц-Альбрехтштрассе. Жесточайший полицейский произвол обрушился даже на безвинных членов семей подозреваемых лиц. Мало кому из числа видных руководителей Сопротивления удалось уйти от мести режима.

Шелленберг чудом сумел отойти в сторону, бросив на произвол судьбы всех тех, с кем до этого налаживал связи. К успокоению своей совести он говорил себе, что никого из действующих лиц он не подбивал на их деятельность и не вербовал — он просто, по сути, из-за кулис пользовался результатами их самостоятельных действий, и теперь нет никакой необходимости кричать на каждом углу «да, я с ними! я с ними согласен!» и погибать понапрасну.

К утру двадцать первого июля Шелленберг был как выжатый лимон — он не спал сутки, не ел, только курил, пил кофе и формулировал для Гиммлера безумные приказы.

Он рассчитывал, если придется не спать и следующую ночь, продержаться на первитине, хотя клялся себе, Ирене и даже Штирлицу, что больше не прикоснется к этому адскому зелью, которым пичкали солдат на фронте.

К вечеру двадцать первого от абвера камня на камне не осталось, а его остатки передали под руководство Шелленберга. Сбылась мечта о централизации, с этой минуты бригадефюрер СС, генерал-майор полиции СС — звания ему присвоили еще месяц назад — стал единовластным хозяином всей разведки Рейха. Его руководство абвером началось с того, что он вынужден был по приказу Гиммлера продолжить аресты и взять под стражу перешедших к Шелленбергу из абвера полковников Ханзена и барона фон Фрайтаг-Лорингховена.

К утру двадцать второго июля, а это была суббота, он, наконец-то, добрался до дома и рухнул спать, так и не поев. Он не помнил, когда он ел, вроде бы, в пятницу секретарша приносила ему какие-то бутерброды, но соображать сейчас себе то ли ужин пятницы, то ли уже завтрак субботы он был уже не в силах.

Проснулся он во второй половине дня субботы от телефонного звонка и какое-то время соображал, где он находится и сколько времени.

Когда он сообразил, что он дома, сегодня суббота, и Гиммлер дал ему выходной после сверхурочных последних дней, телефон перестал звонить. Он уже собрался снова заснуть, как телефон зазвонил опять.

Прошаркав в одном тапке к аппарату, Вальтер взял трубку и буркнул «Шелленберг», стараясь интонациями выразить весь свой негатив, вызванный звонком в выходной день.

Буркнул — и похолодел, потому что в ответ знакомый голос стал бесстрастно диктовать набор цифр.

Шелленберг лихорадочно схватил карандаш и стал записывать цифры на всегда лежавшей для таких случаев рядом с аппаратом бумаге.

Голос повторил набор цифр дважды и дал отбой.

Шелленберг в изнеможении опустился в кресло, тупо разглядывая череду цифр. Это был его глубоко законспирированный агент в гестапо — раз уж он рискнул позвонить домой, а не передать шифровку по обычному рабочему каналу, значит, случилось что-то экстраординарное. Голова соображала плохо, Шелленберг спустился на первый этаж на кухню и сварил себе кофе. С тех пор как Ирене уехала с детьми в очередной раз в Швейцарию, Вальтер постоянно отпускал прислугу, особенно на выходные — чужое присутствие в доме тяготило его, не разбавляя, а, напротив, усугубляя его одиночество.

Влив в себя кофе, он принялся за дешифровку.

То ли он совсем плохо соображал, то ли к шифру требовался еще шифр. Или источник и сам знал немного, но нутром чуял, что нужно сообщить хотя бы то немногое, что знал.

Источник сообщал, что завтра утром Шелленбергу следует ожидать вызова к руководству, где ему будет отдан приказ об аресте приближенного к нему человека. Арест будет поручен именно ему в целях проверки его лояльности в свете чистки рядов СС, абвера и СД в связи с покушением на фюрера. Личность человека не сообщалась.

Шелленберг сидел над листком с расшифрованным посланием и с книгой-ключом на коленях, на столике рядом стояла чашка с остывшим недопитым кофе, а он все пытался сообразить, что за приближенный человек, арест которого сопряжен с проверкой его, Шелленберга, лояльности.

В комнате уже было темно и довольно прохладно, но Шелленберг не зажигал свет и не разводил камин. Он вроде бы немного хотел есть, но это было странное чувство голода: желудок требовал еды, его пекло и крутило, но горло и пищевод отчаянно сжимались в тоске, сообщая владельцу, что если он попытается пропихнуть в них хоть кусок, то он обязательно подавится.

Вальтер пооткрывал и позакрывал дверцы шкафов на кухне и на одной из полок обнаружил банку консервированной ветчины.