5. Никогда не поймёт, никогда не простит (1/2)

Она смотрела, как он уходил.

В спальне было душно и темно, из-за плотных штор пробивались лишь тонкие нити утреннего света, скользили по его широкой спине и спадающим на плечи волосам. Сугуру был задумчив и обнажён: Лу с восхищением разглядывала крепкий, поджарый зад и стиснула зубы, боясь дышать. Ей до чёртиков хотелось поговорить, но нарочитая отстранённость Сугуру снова заткнула ей рот. Казалось, с рассветом вернётся хотя бы подобие его прежнего, но он до сих пор играл роль всего из себя загадочного незнакомца. Злил до невозможности!

Вновь одевшись «по-человечески», Сугуру вышел из спальни, но вернулся уже через десять минут.

— Здесь полотенца и халат, — сказал он, похлопав по пушистой стопке тёмно-синего цвета. — Моя личная ванная на втором этаже, в самой дальней комнате справа. Завтрак принесут через час.

— Это всё не обязательно, — ответила Лу, поднявшись с постели и даже не подумав смущённо прикрыть наготу. И пока Сугуру не успел ретироваться, она заключила в ладонях его лицо. — Но я хочу... Знаешь, вчера было супер. Правда. Но у меня...

— Я должен идти. Есть важный разговор к Сатору.

Даже ради такта он не обхватил с нежностью её руки, чтобы отнять их от своего лица. Просто развернулся и ушёл, не удосужившись посмотреть Лу в глаза и выдавить из себя предсказуемое унылое извинение.

Никаких слёз. Знала, на что шла. Сама позволила всему случиться.

А в груди словно кипятком ошпарили. Обида вгрызлась в сжавшееся горло.

— Это нечестно, — прошептала Лу, склонив голову и обхватив себя за плечи.

Не притронувшись к любезным подачкам, она оделась, небрежно заплела волосы в косу и покинула комнату. Лу кралась по коридору, словно воришка, не желая сталкиваться с другими возможными обитателями храма. Даже туфли несла в руках вместе с сумочкой, чтобы не стучать каблуками. К несчастью, с противоложного конца коридора показался Могес, тотчас натянувший фирменную улыбку победителя.

— Buongiorno¹<span class="footnote" id="fn_41294595_0"></span>, синьорина! — крикнул он, раскинув в стороны руки.

Лу нервно сглотнула, но лицо её продолжало держать оборону безмятежности и бесстыдства.

— Обидно, что ты вчера меня кинула, — с наигранной обидой продолжил он. — Надеюсь, он хотя бы того стоит.

Колкости тут неуместны, она действительно «кинула» Могеса, сколь легкомысленно ни относилась бы к их неслучившейся связи.

— Мне жаль, если ты и вправду расстроился.

— Самую малость. Я не идиот и знаю, что ты просто испытывала себя и злилась на него. — Могес склонился к Лу и добавил ей на ушко: — Он хоть классно потрахал тебя?

— Позволю тебе пофантазировать, — без эмоций ответила Лу и через рывок двинулась к выходу.

Солнце ослепило, выжгло всю уверенность в происходящем, а мысль о долгой дороге беспощадно душила.

Приехав домой, Лу поднялась и вышла на балкон, легла на пол, упёрлась пятками в верхний край балюстрады и целый час просто цедила сигарету за сигаретой, пялясь в голубой купол неба.

— Классно потрахались... — монотонно повторила она.

Классно ведь. Но отчего после лишь привкус горечи?

Один. Два. Три. Четыре дня. Лу ходила от дома на работу, придавленная тяжестью сомнений. Родители поочереди пытались узнать, что с ней происходит, но в ответ получали только дежурные фразы и дежурные улыбки.

— Может, всё-таки с нами полетишь на Окинаву, м? — спрашивал обеспокоенный отец. — На пляже поваляешься, природу красивую посмотришь.

— На моей работе целая орава хвостатых-усатых, которые во мне нуждаются, некогда шкварчать на песочке!

Отмахнулась, закрылась — с улыбкой на лице.

— Мне кажется, мы давим на неё, — рассуждала перед сном Патриция, пока Эмиль читал рядом книгу. — Она всё-таки девочка взрослая, у неё давно есть сторона жизни, о которой мы не знаем. Вот вспомни себя в её возрасте?

— В её возрасте? — задумчиво повторил супруг, оторвав взгляд от строчек и сняв очки. — В её возрасте я был задротом-отличником, и у меня вообще не было личной жизни. Какие уж там секретики от родителей!

А уже семнадцатого июня, успокоив себя, родители, как и всегда, обвешались сумками с аппаратурой для фотосъёмки, примагнитили на холодильник график полива цветов и уехали в аэропорт.

Лу слонялась по дому, дырявя взглядом потолок. На растравленные нервы хотелось налить алкоголя и забыться.

Хотелось вести себя странно.

Непристойно.

Хотелось холерично требовать ответов.

И танцевать с сигаретой в руке — чтоб страдалось эстетичнее и меланхоличнее. Глупое позёрство, конечно. Но душа капризно требовала, как тут откажешь? К тому же снаружи поливал осточертевший дождь, но в эту минуту Лу приняла решение помиловать горемыку, ведь он прекрасно вписывался в говённое настроение и нежелание выходить из дома.

Как только два стакана вина были прикончены, Лу прижала к себе Малинку и шутливо взяла её за одну лапку. Под недоумённые, но сдержанные мяуканья она кружилась в тёмной гостиной: не чтобы заглушить печаль — чтобы прожить её всю-всю. Чтобы дать себе немного времени. Чтобы наконец решиться.

Но когда страдания перестали будоражить нервы и осели на кончике языка прогорклой неизвестностью, Лу схватила телефон и набрала тому, от кого слишком давно ждала объяснений.

— Привет. Знаешь, я сейчас пьяная и жутко зла на тебя. Из-за того грёбаного секса... Я не лгала, было классно, но ты вёл себя как последний урод, и снова всё испоганил. Сегодня ты меня игнорируешь, а на следующий день устраиваешь сцену ревности, не давая жить дальше. Я имею право знать, почему ты так со мной поступаешь. Только, пожалуйста, хватит уже слащавых увиливаний и вранья! Играй в это дерьмо с теми, кто тебе деньги платит, а не со мной.

Долгое молчание. Глубокое, звучное дыхание.

— Ты права, Лу, — не стал отпираться Сугуру, его голос был спокойным и естественным. — Ты не заслужила моего пренебрежения. Обещаю, сегодня я буду честен. Я расскажу всё.

***

12 июня. Несколькими днями ранее.

Сатору назначил встречу в парке Уэно, на западном берегу пруда Синобадзу. Красивое место, особенно когда сакура в цвету. Сам не зная почему, Сугуру зашёл в один омерзительных ему «человеческих клоповников» и купил добротную порцию тайяки с различными начинками. Не то чтобы он сам был голоден, но Сатору ведь наверняка будет.

Он увидел друга ещё издалека — сидящего на деревянной скамье с резными металлическими ножками. Прибавив шаг, он устремился к нему, словно к солнечному свету.

— Привет. Лови! — Сугуру кинул в руки Сатору пакет с тайяки.

Тот ловко поймал и непреднамеренно облизнулся.

— Ого, а с чем? — спросил он с детской радостью, а затем окинул друга оценивающим взглядом и одобрительно добавил: — Ты чё, нанял нормального стилиста?

— Мой стилист как раз и посоветовал самые гейские сладенькие вкусы со сливочным кремом, ягодами и орехами.

— Не смей его увольнять! — гаркнул Сатору и залился хохотом. Слишком громким, слишком нарочитым для того, у кого «не бывает забот».

Сугуру сел рядом с ним на скамью и сделал глоток кофе. Он был взвинчен и утомлён, хотя прилежно держал спокойный вид и сразу перешёл к делу:

— До сих пор не разобрался, как расценивать полученные сведения, но рассказанный мне эпизод весьма красноречивый в биографии Провидицы.

Он шутливо чокнулся своей порцией тайяки с другом и удовлетворённо надкусил.

— На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков произошёл раскол среди местных магических кланов. Для справочки: в Эфиопии принято выбирать одного верховного старейшину сроком до десяти лет, который распределяет ресурсы и должности между кланами, решает конфликты и всё такое. Но в тысяча восемьсот девяносто восьмом году действующий старейшина узурпировал власть. Начались прелести всех возможных сортов: концентрация ресурсов, поиск несуществующих внешних врагов, принудительная селекция во имя выведения сильных магов — короче, насилие всех возможных сортов и на всех уровнях. Прикинь, у него были даже своего рода генные инженеры! В тот год, кстати, и правда родилось много потенциально одарённых детей, и старый хрен записал это на свой счёт.

— Хах, походу, с тех пор ничего не изменилось: принудительная селекция у магической верхушки до сих пор в почёте. Хотя, если так подумать, те же Дзенины всю свою историю только селекционным отбором и занимаются. — Сатору скривил лицо, высунул язык. — Гадость.

— Именно поэтому я не хотел оставаться частью этого сборища, — с отвращением ответил Сугуру, после чего продолжил: — Несогласных же, кто требовал от старейшины добровольного ухода с поста, он объявил изменниками и провокаторами. Так началось противостояние между присягнувшими старейшине кланами и повстанцами. И здесь-то начинается самое запутанное и интересное, с участием нашей всевидящей дивы. Потому что, несмотря на усилия победивших в борьбе повстанцев, в памяти свидетелей тех событий осели совершенно противоречащие друг другу факты и слухи! Мой информатор общался с детьми магов и окон тех лет: одни говорили, что Метасебия тайно поддерживала повстанцев, другие — что она вообще шарлатанка, поскольку её видения для старейшины-узурпатора не сбывались.

— Если она поддерживала повстанцев, то неудивительно, что её предсказания не сбывались. Ну, в том случае, если это правда. — Сатору усмехнулся. — Есть доказательства, что она сотрудничала с теми, кто пошёл против верхушки? Или всё на уровне слухов? Потому что мне слабо верится в альтруистические порывы этой дамочки. Знаешь, я всё больше укореняюсь в том, что она преследует собственные цели. И плевать она хотела как на магов, так и на не-магов.

— Поэтому я и направил туда именно моего эфиопского друга! — с елейной игривостью похвастался своими связями Сугуру. — Он первоклассный взломщик охраняющих печатей и подзапарился со взломом хранилища совета старейшин, чтобы сравнить официальные предсказания и то, что случилось в действительности. Так вот судя по добытым старинным документам, Метасебия наговорила старейшине-узурпатору прямо противоположные случившемуся вещи! И вишенка на торте, обжора... — Сугуру заботливо всучил Сатору салфетки, чтобы тот вытер перемазанную кремом моську. — Нашёлся последний живой свидетель той заварушки, повстанец — уже глубокий старик. И да, он путался в воспоминаниях и фактах, но его внуки и правнуки утверждали, будто Провидица действительно помогала повстанцам в свержении неугодного правителя и его прихлебателей. Она у них там до жопы почитаема. Напоследок дедуля показал записку, единственную сохранившуюся из переписки повстанцев и Метасебии. Вот она, здесь на фото. — Сугуру покопался в папке и показал фотографию записки в руке старика.

— Хорошенькая история, — резюмировал Сатору с набитым ртом, не выговорив половину букв. — У нас с Кенди не настолько масштабные сведения, но тоже занятные.

Он наконец воспользовался предложенной салфеткой, но лишь размазал крем по щекам. Стряхнул жирными руками крошки с брюк и удовлетворённо выдохнул: наелся.

Сугуру недоумённо поморщился, но всё же тепло усмехнулся, глядя на друга-грязнулю.

— В Рио-де-Жанейро мы встретились с одним магом, упоминания о котором нарыли в библиотеке колледжа. Нам показалось, что они с Метасебией на ножах: думали, откопаем компромат на неё. А тот чел жил больше ста лет назад и жив сейчас, причём не сказать, что постарел. Только умом тронулся. Сейчас пьянствует да бродяжничает в одной из фавел. Живёт в каком-то сарае. Не знаю, есть ли смысл во всём, что он нагородил, но если кратко, то он говорил о какой-то «мамочке», которой Провидица верно служит. Сказал, что Метасебия виновата в появлении странных проклятых духов. Вроде бы она во что-то вмешалась и теперь платит за своё вмешательство. Этот Уилл, который на самом деле Гули... Гилу... блин, да как это выговорить?! — капризно возмутился Сатору.— Гуилиельмус, во! Он ждал нас и знал, кто мы. Покойниками обозвал, хах... Утверждал, что мы уже встречались. И что всё бессмысленно, потому что нам не избежать какого-то «повтора». Типа, всё равно все сдохнем. Позитивный мужик, короче.

— Вас занесло в фавелы? Ну вы прямо Чип и Дейл хреновы!

— Тогда Кенди — Гаечка! — возразил Сатору, и его глаза влюблённо заблестели. — Она, кстати, реально на неё похожа. — Машинально покрутил обручальное кольцо, на миг вновь сделавшись печальным, но затем натянул ухмылку и продолжил: — Уилл подтвердил, что Метасебия реально опасна. И так же, как она, говорили о моей гибели и о том, что я сам во всём виноват. — Сатору задумчиво вытянул губы трубочкой и поправил сползшие очки. — А ещё он какой-то странный сам по себе... Типа, мои Шесть Глаз вообще не поняли, что он за фрукт такой: у него есть очаг проклятой энергии, но на владение техникой нет и намёка. С чего тогда он не стареет и так долго живёт на свете? И почему ощущается каким-то... не знаю, инородным, что ли. Не могу объяснить, но с ним что-то не так. Хотя, может, это техника такая, что её не разглядеть? Фиг знает, короче.

После сказанного Годжо с лица Гето моментально сползла насмешливая ухмылка. Он крепко задумался, глядя на противоложный берег пруда, где возвышался величественный храм Бэнтэндо.

— Знаешь, вот теперь я окончательно в замешательстве...

— Почему?

— Этот Гуилиельмус... его существование принципиально меняет суть всего, что мы раскопали. Сам посуди, Провидица живёт на свете тысячу лет, но порочащих её свидетельств можно по пальцам одной руки пересчитать, ей доверяют, без преувеличения, маги со всех уголков мира. И что-то мне подсказывает, что мы вообще не в силах оценить весь масштаб Метасебии в рамках мироздания... Ну, то есть, она, разумеется, манипуляторша и лгунья, но это не противоречит тому, что её сила действительно велика, что она не выдумка. Твои Шесть Глаз видят то, что недоступно никому другому: не существует такой техники, которую можно от них спрятать. Выходит, этот Уилл — живое доказательство чего-то... очень страшного и непостижимого.

— Не сгущай ты краски раньше времени! Ты как моя жен... — Он прикусил язык. — В смысле, ты как Кендис. У всего должно быть логичное объяснение, просто мы его пока не нашли.

— Глядите-ка, он уже чуть ли не дрочит на своё «гнетущее» женатое положение!

Сатору явно приготовился к обороне, уже открыл было рот, но внезапно притих и понурил плечи.

— Да уж, только дрочить и остаётся... — Придурковато усмехнувшись, Годжо почесал затылок.

— Ты чего-то раскис совсем. Что там, опять волосатый здоровяк треплет нервы посягательством на твою жен... В смысле, на Кендис, — передразнил он друга, вновь наслаждаясь лёгкостью и нормальностью происходящего.

Сатору долго молчал. Печаль просачивалась сквозь каждый шумный вздох, трепетала меж полуопущенных снежных ресниц.

— Надеялся, что после Рио Конфетка оттает. Было так классно: пускай и без секса, но спали в одной кровати, вместе этого Уилла искали, веселились до упаду. Везде и всюду — вместе. Мне понравилось, — искренно произнёс Сатору без ужимок и рисовки. — Когда вернулись, позвал её вместе жить, типа, чтоб к нам лишний раз не лезли. А то там какой-то старый пердун уже предлагал «взять наши соития на особый контроль», прикинь? — он возмущённо повысил интонацию. — Думал, вдали от чужих глаз станем ещё ближе. Ну, вроде как... общее семейное гнёздышко, хах! — Сатору залился краской. Ему было непривычно говорить подобное. Слишком по-взрослому, слишком серьёзно. — А она закрылась в отдельной комнате и почти не разговаривает со мной: одни «привет» да «пока». Постоянно к своему дружку бегает. Пиздец, я себя каким-то оленем рядом с ней стал чувствовать, вечно фигню несу, какой-то неловкий и нелепый стал. Как же бесит! — Насупился и ребячливо надул губы.

Искренность, ответственность. И неужели... Не свойственная самоуверенному Сатору беспомощность перед, казалось бы, мелочным обстоятельством. Сугуру машинально разломил напополам свою ароматную «рыбёху» с начинкой из лосося и вложил одну половинку в руку грустному другу, после чего слегка отвернулся, якобы ничего сентиментального не сделал.

— Такое ощущение, будто она вину перед дружком заглаживает. Вам же хорошо было вдвоём? Может, боится, что далеко зашла. — Сугуру пожал плечами. — Хотя для тебя это неплохие новости. Мне почему-то кажется... поправь, если я заблуждаюсь... что ты мог бы одним махом решить все проблемы, начиная от старейшин и заканчивая назойливым качком. — Он набрал в лёгкие побольше воздуха. — Скажи Конфетке, что любишь её. Что сожалеешь о том, как обошёлся с ней... Может, это и не исправит тотчас ваше положение, но, если она действительно ещё чувствует к тебе то же, что и ты к ней, это неизбежно повлияет на её дальнейшие решения.

— Сказать сейчас? Когда она меня в упор не замечает? — тихо спросил Сатору. — Как-то... страшновато.

«Страшновато»? Это Сатору-то? Бесстрашному, непобедимому Сатору. Страшновато — из-за того, что его отвергнет любимая девчонка.

Сугуру сглотнул и вспомнил нежную улыбку драгоценной Лу — которую он изо всех сил старался не признавать драгоценной.

Знакомый жалящий страх. Он знал его наизусть.

— Понимаю, — неосторожно пробросил Сугуру. — Ну а что, бездействовать разве лучше? Кендис считает тебя несерьёзным, так докажи ей обратное.

— Понимаешь? — Сатору вопросительно изогнул бровь.

— Да я не... — Он растерялся, наигранно глянул на часы в телефоне. — Извини, поболтал бы ещё, но пора идти, я нужен дома: девочки пишут.

— Уверен, что нужно идти? Хорошо ведь сидим, — добавил Сатору с теплотой и надеждой.

— Прости, что не обсужу с тобой любимые поп-группы, но у меня есть обязательства.

Снова прикрылся тонким подшучиванием, снова возвёл стену. Сугуру поднялся и прощально взглянул на друга.

— Надеюсь, информация о Провидице вам поможет... Или мой совет. Есть из чего выбирать. Пока.

— Капец, нафига ты опять этого придурка вместо моего друга включил?! — злостно бросил ему вдогонку Сатору. — Не делай вид, будто прошлая жизнь для тебя ничего не значит! Иначе зачем все эти советы? И вкусности тоже. — Разочарованно уставился на половинку всученной «рыбёшки».

— Буду надеяться, что ответ «по старой памяти» тебя удовлетворит. До встречи, — сказал Сугуру на прощание и стремительно направился прочь.

***

Сугуру с трудом передвигал ноги, плетясь по умытой дождём дороге. Сейчас она казалась ещё отвратительнее, чем в тот далёкий ноябрьский день, когда он решил, что убьёт Лу, но так и не смог.

<s>Глупый, самонадеянный идиот!</s>

Всегда проигравший. Всегда на вторых ролях.

Почему?

Он же всегда старался, всегда из кожи вон лез, всегда жертвовал своими интересами, всегда заботился о других.

<s>Всегда завидовал другим.</s>