5. Никогда не поймёт, никогда не простит (2/2)
«Пора перестать жевать сопли и сделать что должно. Убожеские сантименты едва не растащили меня на части, — сказал себе Сугуру, но тут же обессиленно рассмеялся над своими вульгарно пафосными мыслями. — Хах, надо же, до последнего держу оборону... Что действительно «пора» — так это быть честным перед собой: я бесился и сходил с ума лишь потому, что лгал себе о том, будто Лу мне не нужна, будто считаю её такой же, как все человеческие обезьяны. А правда до нелепого смешная: я знаю, что Лу никогда меня не поймёт, никогда не примет, никогда не простит. В её глазах — и это логично — я стану монстром. Она не-маг, глупо было бы требовать от неё понимать убийцу не-магов... Но именно от этого мне страшно! Страшно. И я ненавижу то, что причина моего сраного раздрая настолько несоизмеримо крошечная».
Откровение стряхнуло тяжесть с плеч, но привязалось камнем к ногам. Камнем утопленника.
Он больше не шёл к Лу, чтобы оттолкнуть её. Он шёл, чтобы навсегда её потерять.
Понемногу смеркалось. Небо было пепельным, гробовым и угрюмым, от этого уныния тянуло то ли покурить, то ли броситься под поезд. Влажный воздух слегка сбил июньский зной, дышалось легче, хотя вряд ли кислород поможет ему не сдохнуть от печали. Сугуру сделал длинный трепетный выдох и постучался.
Когда из-за двери показалась Лу, ему захотелось трусливо сбежать или зарыться головой в землю её палисадника, задохнуться подле садового гнома — нелепо и смешно, как в каком-нибудь инди-кино.
— Не жарко тебе в этом монашеском тряпье? — едко поинтересовалась Лу. Меж тем руки её нежно стряхнули с волос Сугуру дождевые капли.
— Решил, что сегодня лучше одеться «не по-людски». Тебе не понравится этот разговор и, наверное, лучше, чтобы ты не видела во мне того, кем я был в нашу первую ночь.
Первый импульс кинуть очередную колкость мгновенно угас внутри Лу, переродился в страх. Сугуру больше не говорил с ней напыщенно, витиевато и лживо, оттого его слова вновь обрели вес и плоть.
Они поднялись в гостиную, Лу сразу же вложила в руки Сугуру стакан вина, который тот прикончил махом, как послушный мальчик, и жестом попросил ещё. От этой знакомой меланхолической естественности у Лу защемило в груди. Плеснув гостю добавки, она поправила бретель короткого розового платья, подошла к полке с дисками, покопалась немного и включила тот, чьей обложкой была обычная офисная бумага, где красовался внушительный список композиций, написанный от руки.
Из динамиков хлынул каскад тяжёлых, длинных и шумных гитарных риффов, приправленных заупокойной тоской вперемешку с подпотолочным вокалом.
«Да уж, уместнее, чем шугейз²<span class="footnote" id="fn_41294595_1"></span>, для меня сейчас не придумать: мешанина, искажение и распад — у нас с ним много общего, — подумал Сугуру, прикрыв тяжелеющие от выпивки веки. — Сейчас это хрупкое мгновение нашей прощальной нежности уйдёт навсегда. А я всё не могу надышаться им, словно перед последним прыжком в холодную толщу воды».
Лу села на пол, положила рядом пачку вишнёвых сигарет и непочатую бутылку вина, затем перекинула на плечо косу и взглянула снизу вверх на Сугуру, безмолвно приглашая его начать разговор. Он опустился рядом, склонил голову и уставился на свои подмоченные грязной водой таби. Дождь снаружи умолк, застрекотали насекомые.
— Хочу, чтобы ты держала в голове одну непреложную истину: мир магов — беспощаден и никогда не укладывался в рамки общепринятой морали. Это не ремарка для того, чтобы оправдывать меня или ещё кого-то в этой истории, как раз наоборот.
— Ты кого-то убил? — с тревогой опередила его Лу.
Он промолчал и ответил ей многозначительным взглядом.
— Помнишь, я рассказывал о смерти подруги, которая стала в некотором роде поворотным моментом для меня и Сатору? Её звали Рико, ей тогда было всего четырнадцать. Эта девочка должна была стать вместилищем для одного могущественного мага, защитные техники которого очень важны для шаманского мира.
— Прости... вместилищем?
— Жестокий ритуал, к которому особенных детей готовят с раннего детства.
— Пиздец... — Лу допила остатки вина и вскрыла новую бутылку.
— За год до нашего с тобой знакомства меня и Сатору отправили на миссию, в ходе которой мы должны были безопасно сопроводить Рико к мастеру Тенген для слияния. Хотя мы, разумеется, тайно решили защищать девчонку, если она передумает. Дерзкие были... Нам пытались помешать две организации. Одну мы нейтрализовали на месте — как-никак дуэт сильнейших! Так я поначалу думал... А вот со второй оказалось сложнее. Это было нечто вроде религиозной секты, состоящей из не-магов, которая почитала Тенген как бога и противилась смене её физической оболочки. За убийство Рико была назначена солидная награда, поэтому всякая предприимчивая шваль ринулась охотиться на невинного ребёнка.
— Прямо какой-то сюжет фантастической антиутопии, — с горечью заметила Лу. — Ты называл её подругой. Вы привязались к этой девочке?
— Почти как к младшей сестре. Хотя мы пробыли вместе лишь несколько дней. — Сугуру грустно улыбнулся. — В итоге её убил тот, кого прозвали убийцей магов. Несмотря на свою принадлежность к влиятельному шаманскому клану, этот человек не обладал проклятой энергией — источником наших способностей — а значит, и не источал её, как обычные люди, порождающие таким образом проклятия. Но вместо магии у него была невероятная физическая сила и умение использовать различное проклятое оружие. Насколько мне известно, он ненавидел магов за то, что семья отвергла его.
Сугуру вдруг осмелился и взял из пачки сигарету, с блаженством затянулся и наблюдал за космами выдыхаемого горького дыма, плывя по волнам последних минут покоя.
— Мы с Сатору были наивными и самоуверенными дураками. Этот человек одолел нас обоих. «Обезьяна, не владеющая магией», — так он сказал. Нас — сильнейших! Хах, просто нелепо. Правда, радовался этот подонок недолго, Сатору почти сразу взял над ним реванш. Только всё это больше не имело смысла: Рико стала хладным трупом, а её смерти аплодировала толпа фанатиков.
Сугуру заметил, как Лу утёрла слезу тыльной стороной ладони. На сердце разлилось мягкое тепло осознания, что он наконец смог рассказать кому-то о той давней боли, и этот кто-то жалел его, жалел Рико, слушал внимательно и чутко — как лишь она одна умеет.
— Маги жестоки, но люди оказались куда кровожаднее. Их лица были омерзительно невинны и блаженны — они были счастливы видеть четырнадцатилетнюю девочку мёртвой. Потому что жалки, ведомы и внушаемы. — Сугуру стиснул руку в кулак. — Сатору тогда сорвало башню из-за достижения новых граней собственной силы и сожаления о смерти Рико: он предложил мне убить всех культистов в зале, но я остановил его... Зря.
Внутри Лу похолодело, мурашки спустились от затылка к стопам. Она не пила, не притрагивалась к сигаретам, только смотрела с ужасом на отстранённое выражение лица Сугуру.
— Следующий год прошёл как в тумане. Сатору ушёл в собственные успехи, ему так проще — дистанцироваться от боли. А всё, что осталось мне, — бесконечные миссии в одиночестве. Бесконечное поглощение проклятий. Процесс отвратительный, духи на вкус тошнотворны. Настолько, что я самого себя уже не мог выносить. — Сугуру потушил окурок о дно пепельницы и тяжело выдохнул. — И потому день за днём задавался одним и тем же вопросом: а стоят ли люди моих страданий? Ведь они и есть источник проклятого дерьма, что я вынужден подчищать.
— Но ты же и сам из обычной семьи! Твои родители любят друг друга, любят тебя. Помнишь, о чём я говорила год назад? Ты уникален и прекрасен тем, что можешь быть мостиком между двумя мирами, потому что одинаково способен понимать и сострадать и тем и другим.
— Иногда прошлое тянет нас на дно. Я не хочу отождествлять себя с не-магами — с безобразной слабостью, которая порождает такую же безобразную жестокость.
— Но и магическое общество тебе совсем не симпатично. Настолько, что ты откололся от него. — Лу стоило огромных усилий не пуститься в чтение нотаций. Ей было горько, страшно, непонятно, но это были те самые честные ответы на вопросы, которых она ждала, и Лу хотелось помочь Сугуру, разобраться во всём вместе.
— Я не вписываюсь ни к тем, ни к другим.
— Ненависть тоже не выход.
— На крохотный миг я решил так же. Когда встретил тебя.
Сугуру умолк и коснулся указательным пальцем разбитого колена Лу, обвёл подпёкшуюся ранку, поднялся к таким же покрытым синячками и ссадинами рукам.
— Но я сам же всё и разрушил. У меня выдался паршивый вечер, я мчался к тебе, а застал там Джуна. Вы обнимались, а потом он зашёл в дом и не выходил оттуда все два часа, что я проторчал на дороге...
— Господи, серьёзно? Я себе напридумывала невесть что, а ты, оказывается, решил, что у тебя слишком большая жопа, чтобы донести её до моей двери и объясниться...
— И как бы это выглядело? Мы с тобой толком не решили, что между нами, вдобавок ты говорила, что вроде всё ещё любишь его. Я не хотел... Не хотел чувствовать себя отвергнутым. Снова.
Лу развернулась и взяла руки Сугуру в свои, прижала их к щеке и стала покрывать поцелуями.
— Ну какой же ты дурак! — приговаривала она, шмыгая носом. — Да как я могла променять тебя на него? Всё равно что вместо Маргариты есть пиццу с ананасами!
Разум выворачивало наизнанку, пальцы ног немели, в груди кошмарно жгло. Неужели кто-то в этом мире думает о нём так? Неужели кто-то выбирает его?
— Лу, — тихо отозвался Сугуру, — ты не знаешь, какой я на самом деле. Оставив тебя, я перестал видеть в людях хоть сколько-нибудь хорошего, хоть что-то, ради чего их стоило защищать, преодолевая отвращение к собственному дару. Мои девочки, Мимико и Нанако, то, как с ними обошлись жители их родной деревни... Я приехал туда разобраться с несчастным случаем, вызванным проклятием, и случайно обнаружил в одной из хижин двух детей, запертых в клетке на вонючем дощатом полу. Они были избиты, раздеты и замучены голодом. И всё потому, что люди слишком ограниченны, жалки, тупы и жестоки. И вправду же — обезьяны! В тот момент ко мне пришла холодная ясность: пусть я стану монстром во имя того, чтобы очистить мир от подобной гнили, но выносить этого больше не смогу.
Сугуру поднял голову и посмотрел прямо в глаза обомлевшей Лу.
— Я убил их. Убил их всех. Все сто двенадцать человек. Я отрёкся от прежнего себя, ото всех, кого любил. Я приехал в отчий дом и убил своих родителей. Без наслаждения, без обиды. Так было нужно. Чтобы навсегда перерезать ниточки, связывавшие меня с не-магами. Я ушёл, потому что выбрал своей целью истребить всех обычных людей ради эволюции, ради мира, где будут жить только маги и больше не придётся поглощать мусор за убогими мартышками.
Мир померк и сузился до одной единственной Лу. Слёзы беспрерывно скатывались из её сверкающих глаз и капали на паркет, чуть открытые воспалённые губы дрожали. Она выпустила из ладоней руки Сугуру, склонилась и с минуту сидела неподвижно. Рваный всхлип. Лу стала нервически покачиваться взад-вперёд, бормоча что-то по-итальянски.
Под её прикрытыми веками, словно созвездия, загорались островочки воспоминаний: грустно опущенные плечи дорогого незнакомца на качелях, вкус кофе с джином, пьяные танцы, нежность первых ласк. Пальцы искали мягкость чёрных влажных волос.
Почему?
Как мог её Сугуру сотворить такое?
Убил. Столько людей. Убил любимых отца и мать. Убил себя.
— Ну зачем? Зачем? — сдавленно процедила она шёпотом.
Смотреть на неё такую — уничтоженную им — было невыносимо. Сугуру понимал, что навсегда что-то сломал в Лу, что сказанного не вернёшь. В этот миг он ненавидел себя сильнее, чем весь человеческий род.
— Боже, зачем ты сделал это с собой? — продолжала Лу. — Просто погляди, ты же сам себе ненавистен...
Он не возражал. Не пытался переубедить. Она всё равно не сможет понять.
— Это не ты! Это не ты! — закричала Лу, давясь слезами и едва не задыхаясь.— Это не можешь быть ты! Просто не можешь...
— Но это я. Всегда был я.
Шмыгнув заложенным носом, Лу схватилась за ворот его поганых буддийских одежд и завыла, как ребёнок. Она не знала, куда себя девать, где переждать шторм этого чудовищного ужаса, и в бессильном отчаянии принялась рвать на Сугуру одежду. Тяжело. Запястья ныли, ногти ломались под неистовым напором. Треск ткани смешивался с её рыданиями.
Но Сугуру не противился. Он не имеет никакого права. Он сам с ней это сотворил.
Спокойно позволяя Лу выпустить наружу гнев и боль, он накрыл её кисти тёплыми ладонями и с сочувствующей полуулыбкой помог расправиться с надорванным тряпьём. Всё к чертям! В лоскуты.
Измождённая, Лу припала лбом к расцарапанной груди Сугуру, упёрлась руками в его напряжённые бёдра и затихла. Она дышала им, глубоко-глубоко — терпкостью горячей кожи, перемешанной с металлическим запахом крови, дышала горько-сладкой свежестью мокрой земли и травы. Лу мерещилось, будто она сидит на краю свежевырытой могилы, и весь жар между ними, всё электричество их тел гаснет под слоями рыхлой земли. Там, где вожделение просто не способно родиться.
Щёки мерзко покусывало от засыхающих слёз, голова сделалась ватной. Лу отстранилась, достала трясущимися пальцами сигарету и уставилась в сторону открытого балкона. Умиротворяюще зашипел табак, перед глазами поплыли удушливые сизые завитки. Хотелось думать, что сказанное Сугуру — пустой звук. Потому что всё осталось прежним: не обвалилось небо, не смолкли цикады и не рухнул мир. Но всё-таки он тихо, незаметно умирал.
Тик-так, тик-так. Сверчки снаружи подпевали стрелке часов. Пока не утонули в лавине смешанных гитар и стонах дилея³<span class="footnote" id="fn_41294595_2"></span>.
Сугуру сглотнул раскалённый комок в сжавшемся горле, вспоминая, как любил музыку. Да такую, что его кривляка-друг смог бы без труда разложить её на гармонии и прочую туфту, но никогда не сумел бы по достоинству оценить!
Чёрт его знает, можно ли считать нишевым шедевром выплюнутого из колонок отпрыска хоруса⁴<span class="footnote" id="fn_41294595_3"></span>, зачатого в муках расставания и затворничества, но его эхо так остро, так мучительно отозвалось внутри Сугуру.
«Депрессивные искания двух влюблённых наркош, которые не могут разойтись и слезть с пагубной привычки, — напомнил он себе о душевных метаниях лирического героя. — Странно, почему именно эта песня?»
Сугуру глотал вино прямо из бутылки и поглядывал на Лу: между её средним и указательным пальцами обнажалась полоска пепла, матовый пасмурный свет огибал побережье плеча, с которого съехала широкая бретель платья. А печальный мужской голос, пробившийся через вуаль реверберации, заставил сердце Сугуру болезненно сжаться.
«...Твоя сигарета всё ещё тлеет,
Твой запутанный мир по-прежнему волнует меня,
Элисон, я сбился с пути».⁵<span class="footnote" id="fn_41294595_4"></span>
Но Сугуру не сбился с пути, он его обрёл. Разве не об этом он пришёл рассказать?
Тогда почему нужно себя в этом убеждать? Почему в нём бьётся отвратное чувство, будто они с ней тонут?
«Элисон, я выпью твоего вина,
И надену твою одежду, когда мы будем под кайфом.
Элисон, я сказал, что мы тонем,
Но она смеется и уверяет, что всё в порядке,
Мне кажется, она уже где-то не здесь».
Пепельные хлопья устлали розовый подол, кое-где даже прожгли его. Лу не обращала никакого внимания на запах палёной ткани, уничтожая сигарету за сигаретой — четыре штуки за несколько минут. Ещё немного и выблевала бы лёгкие. Провоняла небось, как пепельница в дешёвом баре. Да и чёрт с этим!
— И что же? После всего... ты счастлив? Ты обрёл покой? — тихонько прогнусавила Лу сорванным голосом.
— Нечестный вопрос, — спешно парировал он. — И я не жду, что ты меня поймёшь.
— Сомневаюсь, что ты сам себя понимаешь.
— Напрасно играешь роль голоса разума. И стучишься в дверь, которой давно нет.
Лу сделала над собой усилие, вновь развернулась и взяла Сугуру за руки. Она молчаливо изучала сплетение вен, рисунки на коже, словно искала следы всей пролитой этими руками крови.
— Скажи, тебе дорого то, что между нами было? Тебе важно оберегать мою жизнь?
— Ты и так знаешь, что да. — Он смутился, едва заметно вздрогнул.
— Вот как, — буркнула Лу и слабо усмехнулась. — Но раз все люди вонючие, никчёмные обезьяны, то и я тоже, — надломленно прошептала она.
— Н-нет, ты... ты не...
— Нет, Сугуру, ты не можешь делать исключений! Родителям ведь не сделал. Так я тем более ничем не лучше.
— Ты не... — Он вдруг не смог найти слов, в глотке саднила собственная ложь.
— Если я не обезьяна, значит ты лжёшь себе. Каждую секунду своей жизни. Выходит, твои убеждения — пыль и мусор, и ты просто-напросто предал себя. Я не верю, что ты не тоскуешь, не сожалеешь. Иначе не лез бы вон из кожи, терпя выходки Могеса, чтобы помочь Сатору. И от меня тебя тошнило бы уже потому, что я какой-то несовершенный, недостойный такого «великого божества» вид. Я уж не говорю о том, что идея эта попросту бредовая. Потому что, блядь, даже какой-нибудь величайший маг в истории имел древним предком обезьяну, размахивающую заточенной палкой! Будь это не так, вы бы и выглядели иначе. Но все вы дышите тем же воздухом, точно так же страдаете, любите, ненавидите и умираете... И ты... ты плоть от плоти такая же «обезьяна»! Но посмотри, чего ты достиг, даже будучи «деффектным» и «безродным». Особый маг! Не только потому что генетическую лотерею выиграл, а потому что умный, упорный, сострадательный... Потому что ты особенный человек.
Отвергнет. Возненавидит. Никогда не поймёт. Проклянёт.
Так Сугуру думал, бредя под дождём.
Но почему? Почему она всё ещё пытается пробиться куда-то под разорванную ткань, под исцарапанную ею в истерике грудь? Неужто она сама верит в то, о чём говорит? Неужто верит в него?
Он был готов к спору. С той самой секунды, как решился сюда прийти. Он заготовил аргументы. Заготовил непрошибаемое лицо. Но уже решительно ничего не мог ответить.
Потому что ждал вовсе не такого разговора.
Убиваемый внутренней дрожью и несмолкаемыми мыслями, Сугуру привлёк к себе Лу и лёг на холодный пол. Чтобы вспомнить, каково это — когда в объятиях с ней затихает растравленный ум, затихает весь этот сгнивший мир, и он чувствует себя свободным.
По его коже расползались её слёзы и горячее прерывистое дыхание. И потолок снова падал, и кружилась голова. Но Сугуру был пуст, Сугуру превратился в руины. Без шанса снова стать тем особенным человеком, которого в нём видела Лу.