Глава 18. Подаренное небо было прекрасно (1/2)

Сад погряз в сумерках. На глади пруда, усеянной широкими листами кувшинок и лунными цветами с острыми полупрозрачными лепестками, в центре которых притаились жёлтые тычинки-сердцевинки, отражалось вечернее небо. Небо напоминало перевёрнутую чашу, внутренние стенки которой неизвестный живописец изрисовал синью, пурпуром и нежными мазками, чей цвет присущ румянам или спелым персикам. И среди этого цветового разнообразия крылась первая звезда — крошечная точка, некая ошибка или изюминка безликого творца. Ступни омывала прохладная вода, лёгкий ветерок трепал волосы и края свободной одежды, а с губ, точно спелый фрукт, чьей сочности не выдержала ветвь, сорвалось:

— Кас…

Хлопок крыльев — ветер сменил направление, окутав шёлком спину. Губы растянулись в улыбке, веки сомкнулись, породив лучики морщинок возле уголков глаз, а сам принц Торрэно, оставив фруктовую кость у воды, блаженно растянулся на травяной подстилке и завёл руки за голову. Высокая трава, напомнив птичьи перья, защекотала щёки и уши. Лицо же оказалось во власти синих глаз, чья ласка ощущалась даже так — на расстоянии и с сомкнутыми веками.

Мгновение — зелень, не выдержав, приоткрылась, поднявшись к возлюбленному, да так и застыла. Выдох не смог прорваться наружу из-за бури накрывших эмоций.

Лёжа с приоткрывшимся ртом, Дин не мог отвести глаз от очередного чуда света.

В паре шагов от его головы стоял Кастиэль. Султан Миражей, который сам по себе являл одно из чудес света, но присутствовало у того кое-что ещё. Зелёный взгляд забрался по свободным шароварам и поясу, скользнул по обнажённому торсу, сильной груди, на которой цвели цветы после недавней ночи любви, и, обойдя лицо с нежностью в сини, сразу взметнулся к вороху иссиня-чёрных перьев, что имели здоровый, как у воронов, блеск. Дин резво перевернулся на живот и приподнялся на локтях, уже с недоумением разглядывая… пару крыльев! Те самые, что он видел в краткие мгновения, когда Кастиэль переносил их куда-либо.

— Кас… — выдохнул он и медленно поднялся на ноги, словно перед ним — райская птица, которую могло спугнуть одно лишние движение бдящего за ней хищника. — Это… ещё что? — задал он наиглупейший в своей жизни вопрос с такой же глупой улыбкой и приблизился к возлюбленному.

Раздался мягкий, похожий на пух, смешок.

— Крылья, — шепнул Кастиэль, и в доказательство чёрные перья чуть распушились, демонстрируя свою подлинность. — Ты ведь хотел увидеть их?

Дин кивнул, не в силах закрыть рот, и вновь обласкал взглядом птичьи изгибы.

— Можно? — робко попросил он, обхватив одной ладонью другую, лишь бы сдержать порыв, и прикусил нижнюю губу.

— Конечно, — ещё шире улыбнулся Кастиэль.

Одно крыло с шуршанием раскрылось и потянулось к нему. Глаза округлились ещё сильнее — Дин, точно неискушённый ребёнок, восторженно вздохнул. Огромное! Если раскроется ещё больше, наверняка достигнет в длину четырёх — а то и всех пяти — широких шагов! Да даже кончики маховых перьев утопали в траве! Будь кости эластичны, как шёлк, во сколько же раз этим крылом можно было бы обернуться с головы до пят?

Дин задержал дыхание. Пальцы чуть дрожали, но всё же накрыли перья. Мягкие, гладкие и прохладные. Точно птичьи! Настоящие!

Положив всю ладонь на поверхность, Дин провёл рукой вниз. Оторвал руку от крыла, чтобы не доставить и толику боли от поглаживания против роста перьев, и поднял к изгибу, накрывая и проводя уже по нему. Мощно. Если чуть сжать, то под перьями чувствуются мышцы.

Даже не замечая, что светится подобно солнцу в ясный день, Дин со всем трепетом и благоговением гладил крыло Каса. И не замечал он не только себя, но и участившегося дыхания своего султана.

Сумерки успели кончиться, небо потемнеть до черноты и покрыться драгоценной россыпью звёзд, а светлячки — загореться крошечными фонариками, перелетая с места на место и давая глазам возможность полюбоваться очередным чудом света. Но Дин никак не мог насытиться крылом. И продолжал бы ласкать его дальше, если бы оно с шелестом не прижало его к горячему телу и не скрыло от мира и звёзд.

Пара задорных смешков сорвалась с губ, сильные руки прижали к себе, и Дин обнял в ответ, по-кошачьи потёршись щекой о кожу.

— Потрясающе, — прошептал он, уткнувшись лицом в изгиб шеи и вдохнув запах тела, запах грозы. — Твой мир потрясающий, Кас. И ты тоже потрясающий… Но тебе не тяжело носить эти крылья? А поддерживать их?

— Ничуть, — пощекотал его дыханием Кастиэль. — Мы же в Миражах… Тебе понравился сад?

— Этот? Ещё спрашиваешь?! — подивился Дин и оторвался от шеи, обнимая любимое лицо руками и заглядывая в синь глаз, чью яркость даже кокон из перьев не смог погасить. — Не то слово, Кас! Все твои земли невообразимы… и ты сам невообразим со своими крыльями! Ты прекрасен, Кас, — пыл перетёк в нежность.

Кастиэль улыбнулся.

— А знаешь, кто ещё прекраснее?

Дин не успел ни подумать, ни ответить, ни возразить. Кастиэль припал к его губам, увлекая в поцелуй, которому нельзя было сопротивляться. Крылья прижались сильнее.

Этой же ночью волк, так любящий розы, поймал райскую птицу. Вернее, птица сцапала его.

Тела переплетались, вились парой лоз на царском ложе. Крылья дрожали, тряслись под натиском эмоций, с шумом раскрывались и скидывали подушки, распахивали балдахин, роняли вещи с тумб. Зелень пьяно глядела на ворох перьев, на синь небес и медленно тлела в огне, будучи не в силах поверить. Ни в ласку, ни в нежность с любовью, ни в крылья, раскрытые над его головой. Ни в то, что справится с уготованной ролью.

Укрытый от мира в мягком коконе, принц Торрэно проспал до обеда, неосознанно отстраняя султана ото всех дел. Однако и после их не разлучила суета мира.

Прекрасные крылья, к большому сожалению, пришлось спрятать обратно за невидимую грань, где они не сшибали предметы и где Дин бы не отдавил их в очередной раз. И всё по инициативе принца. Стоило ему в третий раз услышать болезненное шипение возлюбленного, как он начал грозиться — иначе Кас не соглашался прятать этот ворох, вызывающий в зелени светлый детский восторг. Так они провозились в ложе едва ли не до вечера, пока голод не дал о себе знать — живот принца почти что волком выл и Дину пришлось согласиться выйти в люди, когда Кастиэль заявил, что во дворце устроят пир в честь возвращения султана со своим спутником. Вот только Дин не представлял, чем это обернётся.

Приведя себя в надлежащий вид и одевшись в привычное, но далеко не белое, а синее с золотым птичьим узором и всё тем же подаренным Касом украшением — хотя султан преподнёс ему пару массивных и искусных шкатулок, доверху набитых золотыми браслетами, серьгами с камнями и прочим, в которых принц долго копался, поражаясь тонкой работе, — Дин вышел вслед за Касом. И вскоре султан поравнялся с ним, сбавив шаг и взяв его ладонь в свою.

Стены дворца уходили ввысь, по потолку неслась лепнина, рисуя растительные узоры. И всё спокойное, белое с голубоватым отливом, как небо поутру. Если, конечно, не считать множественной живой растительности, которая красовалась в дорогих высоких вазах и залезала внутрь через окна, да и бледных настенных узоров. И всё в птицах. Небо, облака, зелень и птицы. И Кас, живя во всём этом, никогда не задумывался насчёт своих крыльев? Серьёзно?

Дин мог только диву даваться, но вскоре пришлось опустить голову — та легонько закружилась после внепланового и весьма нелепого голодания. А Кас даже не подумал, что оставил своего возможного будущего муженька без кроши во рту! Хотелось возмущённо фыркнуть в адрес изрядно веселящегося султана, но то было не в его правилах. Да и из бокового прохода звенящей походкой выплыла тройка девушек с широкими подносами на головах. И на всех блюдах какие-то съестные пирамидки.

— Ваше Величество, дорогой принц! — пташками пропели те, радостно смеясь, и, крутанувшись на месте, пошли вперёд них.

Зелёный взгляд заинтересованно скользнул по фруктам и румяным сплющенным кругляшам, от которых по воздуху тянулся тонкий аромат сладкой выпечки, наполнивший рот слюной. Дин сглотнул.

«Ладно, ещё немного — и они будут моими, — вздохнул он, смиряясь с ожиданием. — Если, конечно, мне дадут поесть…»

И тут-то верхний кругляш оторвался от собратьев и оказался подхвачен синим дымком. Уже понимая, что последует дальше, Дин облизнулся и перехватил съестное свободной рукой. Зырк на Каса — зубы впились в нежное и румяное тесто. Пирожок. Причём снова с локвой. Хотя отвращение не стремилось появляться.

— Чего смотришь? — жуя, пока рядом никого не было, буркнул Дин, наскоро проглотив первый кусок и после откусив ещё больше.

— Всё-таки, Дин, стоило отобедать, а то и позавтракать? — кончики тёмных бровей опустились, бархатный голос с хрипотцой обласкал уши.

И от этого Дин только разозлился, закидывая в рот остатки мучного и стряхивая с пальцев крошки.

— С тобой позабудешь о еде, — насупившись, продолжал бурчать он. И что на него нашло? — Обычно ты более учтив, Кас. Мне понравился вечер, но единственное, что у меня побывало во рту, кроме тебя, — та самая локва.

Улыбка Кастиэля застыла. Миг — треснула, а сам султан остановился, из-за чего и принцу пришлось встать.

— Ты не ужинал? — медленно переспросил Кастиэль, глядя прямо в глаза.

Дин фыркнул и отвёл взгляд в сторону уходящих девушек.

— Нет.

В ответ — глубокий, наполненный мировым терпением, вздох. Зелень украдкой бросилась к сини, но та смотрела куда-то в сторону. Причём гневно и холодно. Точно намереваясь отнять чью-то жизнь.

— Чёртова карга, — хмуро прошипел Кастиэль, явно желая сжечь кого-то на расстоянии. Дин недоумённо моргнул и тут же получил кающийся взгляд, который никак не сходился с предыдущим. — Прости, милый, — негромко произнёс Кастиэль, поймав обе его ладони и легонько огладив их большими пальцами, когда Дин мог лишь недоумённо хлопать глазами, — Ровена уверяла, что накормила тебя… Чтоб я ещё раз поверил этой ведьме!.. — вновь зашипел Кастиэль, отводя взгляд.

Дин вздохнул. Гроза увела раздражение. Прикрыв глаза, он качнулся на носках и легонько накрыл сжатые губы султана своими.

— Пошли уже, Кас. Есть хочу.

Синь вновь наполнилась сожалением, но Дин не дал и слова вставить — подхватив Каса под локоть, сам потащил его вслед за ушедшими служанками. Коридор иногда петлял, и вскоре пришлось снова положиться на выросшего в этих красотах возлюбленного. Через два поворота коридор перерос в крытую галерею, чьи стены — колонны, а за ними вода, усеянная кувшинками, лепестками да рябью, которую создавали пёстрые рыбки. Коридор посреди пруда! Дин засмотрелся. И совсем прослушал надвигающийся шум празднества.

В конце прохода — массивная дверь без стражи. Взмах руки султана — та отворилась без единого скрипа, и лёгкий ветерок обдул лицо. Зелень ненадолго спряталась за ресницами, пускай ноги и продолжали верно следовать за поступью возлюбленного, а сердце отбивать ту же дробь. Волнение. И стоило Дину открыть глаза и поднять голову на пороге, как сердце подскочило вверх.

Люди. Много людей в таком же громадном зале, утопающим в голубых и синих тонах — и это начиная от стен и напольной плитки до различного декора. И все восторженно застыли, как только дверь открылась. И все обратили на них свой взор, прервав говор, музыку и танцы.

Зелёный взгляд, улучив момент тишины, скользнул по разновозрастным лицам. И старцы, и молодые, и совсем дети. И не отличить по классу — все одеты в белое да голубое с синим. Но были тут и те, кого Дин видел в деревушке у реки. Даже паренёк, бросивший ему локву, стоял поодаль за человеком, который дал ему подзатыльник.

Робкая улыбка украсила лицо. Никакого негодования среди незнакомых людей. Взгляды ясны и приветливы. А стоило тем опуститься к нему на шею и узреть ожерелье — так и вовсе едва не светились. Воодушевлённо.

Казалось, их подхватили. Само людское море подхватило и понесло их в эпицентр бури, заставив позабыть обо всём на свете, — Дин даже не отобразил, когда они с Касом успели оказаться в самом центре, будучи предварительно оглаженными многочисленными ладонями. В какой-то миг их даже разделили — ладони расцепились, — но страх не закрался в сердце. Эти люди не причиняли боли, не шептались и не скалились. И пускай такое отношение казалось странным, — а в каком ещё государстве принято так облапывать правящих лиц? — оно не пугало и не претило. А только, что ли… объединяло?

Глядя в улыбающиеся лица и не замечая тех немногих, что стояли дальше всех и недовольно поджимали губы — советники, — Дин вдруг оказался нос к носу к Кастиэлю. Музыка и всё буйство осталось где-то позади, погрузилось в синие омуты и затихло. Давка пропала. Дин ничего не слышал. Кроме дроби пары сердец: своего и возлюбленного.

Зелень, томно прикрытая ресницами, мягко скользила по царскому лику и зацепилась за синь с расширенным зрачком. Ладони сами накрыли белоснежные щёки, а живот оказался прижат к животу сильными руками, что обвили талию. Губы приоткрыты, синева соткана из обожания, любви и желания. Низ живота окутало волнение.

Тот, кто не стремился выносить чувства на всеобщее обозрение и давать ложных надежд, наплевал на свои же правила и окружение. И он прекрасно знал, насколько понравилась Кастиэлю его решимость, когда губы слились в поцелуе.

Кажется, народ ликовал, но никто их не слышал. Никто не придавал значения окружению, пока кто-то из этого же окружения не покашлял, останавливая танец губ.

Оторвавшись, Дин закусил губу и, чуть наклонив голову, бросил стыдливый взгляд на Каса. Тот улыбался. Смотрел прямо на него и улыбался. Счастливо. И в этом счастье Дин терялся. Терял дни, недели… Дин влюблялся. По новой влюблялся в человека, что однажды настойчиво искал с ним встречи. Ещё он влюбился в земли, принадлежавшие этому человеку, и в народ, что верно следовал за этим человеком.

Этим человеком стал султан Миражей. Его жизнь и воздух. Его нежность и кисло-сладкая, как локва, любовь.

Дин не боялся своих чувств, он принимал их, был благодарен им и пребывал немного в шоковом состоянии, когда понял, насколько ему полюбился народ Миражей. И полюбился он больше родного. Но Дин чувствовал ответственность. Огромную и тяжёлую. Она опускала его плечи и стирала улыбку перед сном, когда свидетелем ему была одна луна. Ничего не происходило. Месяц любви султана ничего не принёс, как и последующая пара, проведённая в чудесном крае. Дин боялся грядущего и вместе с тем лелеял прошлое.

А прошлое было сладким.

На том празднике в честь возвращения Кастиэля с — как все стали называть его, принца Торрэно, — будущим супругом Дин ненадолго окунулся в Торрэно, но только в плане блюд. Кастиэль постарался. Помимо незнакомых яств, в которых ему, торрэнцу, не доставало специй и остринки, на столах присутствовали хорошо знакомые и любимые сердцем и желудком блюда: начиная от сладостей и заканчивая зажаристыми ломтиками мяса. За едой слились две страны. Вернее, один чужак примкнул к целой нации — незнакомые ему люди сами распростёрли объятия. Пускай в глазах некоторых и крылся ужас от вкусов торрэнца…

Следующие дни прошли в неге. Кастиэль не отходил от него, и последующие три дня прошли под боком султана во дворце. Хорошие дни. Прогулки по дворцу, садам, что цвели нежными розами, взращенными магией султана в один миг, и любование небом в почти что полной тишине. В город не спускались. Однако на шестой день пребывания в Миражах императорские дела настигли Кастиэля, хотя тот и отказывался смотреть в их сторону. Кас бы наверняка и дальше нежился с ним, если бы Дин не изъявил желание в одиночку спуститься в город. В одиночку не вышло. Кастиэль приставил к нему Миэль.

И так, пойдя по собственной инициативе в обход, да ещё верхом на красавцах-жеребцах, от чьих украшений на весь лес стоял колокольный звон, принц Торрэно с молчаливой спутницей добрались до рыбацкой деревушки. Путь занял гораздо больше времени, чем в первый день на лодке, но красóты и природа, открывшиеся с берега… Дин никогда не привыкнет. Никогда не перестанет удивляться ни высоте деревьев, ни многочисленным травам, ни влажности, которая помогает дышать, ни обилию живности.

Сама же деревушка являла собой крохотный белый городок, который уходил в глубь леса. Аккуратный и уютный. Разная живность, многую из которой Дин видел впервые, растительность и в целом приветливый мирок. Как и его жители.

Если в том же Торрэно он, будучи принцем, мог с лёгкостью слиться с серой толпой, то в Миражах всё обстояло гораздо сложнее. Даже переоденься он в то же, в чём предпочитали ходить жители Миражей, — выделялся бы! И не столько по тому, что являлся чужаком, сколько его знали. В лицо. Кланялись с улыбкой и махали рукой. Сперва Дин терялся, но после начал активно отвечать и даже спустился с коня, оставив того на Миэль и затерявшись в толпе.

Дорога выложена блёклыми цветными камешками разных форм и размеров, двухэтажные белые — отдающие сероватым — дома стройным рядом возвышались по бокам, чередуясь с деревьями, что тянулись ввысь и закрывали своими пышными кронами небо, и прочей растительностью, среди которой выглядывали и цветы. Да и не только цветы — с некоторых деревьев свисали яркие плоды локвы, к которым так и норовил прильнуть зелёный взгляд. Взрослые чем-то занимались, хлопотали, дети играли. И все одеты примерно одинаково: лёгкое одеяние в цветах неба, ничего вычурного, у многих есть украшения, но всё так… свободно. Ни омеги, ни женщины не прятались ни от солнца, которое не могло проникнуть сквозь листву, ни от чужих взглядов, среди которых не встретить ни похоти, ни осуждения. Удивительно. И правда — сказка какая-то.

Вскоре начались немногочисленные лавочки с разными вкусностями, какими-то вещицами и прочим, что приманивало взгляд принца. Не обошлось и без той же рыбы. Но совсем скоро Дин заметил одну странность — здесь не использовали деньги. Обмен был, но другого рода: вещь на вещь. Поразительно. Миражи напоминали одну большую общину. Семью. Но при этом толпа пестрила кровью прочих народов.

В конце концов, чуть подустав от внимания, Дин свернул наугад. И ещё раз. И ещё. Миэль за ним уже не шла, но и толпа стала значительно реже. Так Дин и вышел к реке.

Рыбацкие принадлежности, лодки у деревянных причалов, плетённые корзины: и пустующие, и доверху набитые то локвой, то ракушками, то ещё чем. И почти что нет людей, если не считать некоторых рыбаков, что распутывали снасти на берегу, и группки детей у дерева локвы, которое росло у воды.

Фрукты, налитые солнечным светом, манили. И неожиданно для себя Дин пошёл прямо к дереву, заложив руки за спину.

— Принц! Принц! — защебетали дети разных возрастов, как только заметили его.

Дин улыбнулся и кивнул. Мелкие негодники, заляпанные в грязи, тут же заулыбались в ответ, а один из них что-то скрыл за спиной. Вернее, кого-то. Дин неспешно подошёл ближе.

— Кто это у вас? — поинтересовался он, заслышав мяуканье.

— Ой, вот! — ойкнула девочка и вытянула чёрную кошку за подмышки из-за спины паренька постарше. Та грозно махала хвостом, но не спешила выбираться. — Она пыталась забраться на дерево к птенцам!

— Вот как? — Дин присел на одно колено и протянул руку. Кошка недобро прищурилась и дёрнула ухом. Когда-то и Импала вела себя так… — Можно взять?

— Ваше Высочество, даже не стоит спрашивать, — раздался мелодичный голос откуда-то сбоку, и, повернувшись на него, Дин заметил девушку, что сидела на ступеньках у ближайшего дома и тихонько покачивала спящего годовалого ребёнка на коленке.

— Да-да, берите! — хором поддакнули дети.

Так принц Торрэно и обзавёлся второй чёрной кошкой. Правда, совсем ненадолго. Подсев к пригласившей его девушке, которая представилась Раньей, Дин первое время поглаживал недовольно мурчащее создание, пока та не сбежала. Зато побег освободил руки, в которые попала локва.

Ранья фыркнула.

— У нас самая невоспитанная кошка, — проворчала она.

— Значит, ваша? — Дин проводил животное взглядом и повернулся к девушке, чьи корни, как ему казалось, относились не совсем к Миражам: волосы темны, но глаза карие. — Как же зовут эту прелестницу?

— Просто: кошка, — пожала плечами Ранья и завела прядь волос за ухо, звякнув браслетами.

Простота вызывала беззлобный смешок. Повертев в руках фрукт, Дин задумчиво прикусил губу, глядя на резвящихся у воды детей. Задержавшись на тех, зелёный взгляд перетёк на спящего в руках матери ребёнка. Того же возраста, что и Джек. Но племянник, наверное, успел ещё подрасти.

В груди завозилось кислое чувство тоски, и, чтобы хоть как-то приглушить его, Дин надкусил локву. Сладкий сок тонкой струйкой потёк по подбородку, и рука едва успела стереть его, чтобы не заляпать одежду.