Глава 22. Вильгельмина (1/2)

Орвен оказался одним из тех городков, что теряются на картах, но цепляются за память. Узкие улочки, вымощенные щербатым булыжником, петляли между домами, стоявшими так близко, будто подслушивали разговоры друг друга. Крыши кренились под тяжестью времени, вывески покачивались на ржавых цепях, скрипя в такт вечернему ветру. Над городом сгущались сумерки, небо переливалось синим и лиловым, а воздух нёс запах влажной травы, старых печей и копчёного мяса.

Старая таверна «Три бочки» примостилась у въезда, будто сторож на границе двух миров: дневного и ночного. Из окон на мостовую падал золотистый свет, прорезая сумерки тёплыми полосами. Внутри царил полумрак, пахнущий дымом, древесиной и давно пролитым элем. Потрескивал камин. Звенели кружки. Кто-то смеялся — громко, срываясь на хрип.

И, что особенно радовало, нашёлся свободный столик. Даже два. И трактирщик.

Тот, лет под шестьдесят, был широк в плечах, как сама стойка, с пивным животом и взглядом, который говорил: «Я видел вещи, о которых вы бы не стали спрашивать при свете дня». Он медленно вытирал кружку, скорее по привычке, чем из надобности, и уставился на Вилл с интересом, граничащим с недоверием.

— Два номера, пожалуйста, — сказала она, сделав шаг вперёд.

Трактирщик не сдвинулся ни на дюйм.

— Не советовал бы, — произнёс он глухо.

— Почему? — Вилл прищурилась.

Он склонился вперёд, поставил кружку и сцепил руки, как заклинатель, готовый рассказать старую легенду.

— Остались две комнаты. Одна — как все. Вторая… — он осмотрелся и понизил голос, — не для слабых духом.

Седрик, стоявший позади, поднял бровь. Его глаза слегка сузились — настороженно, но без особого удивления.

— Люди жалуются, — продолжал трактирщик. — Свечи сами вспыхивают. Мебель скрипит и двигается. Один купец выбежал оттуда в одних носках — поклялся, что в зеркале за спиной видел нечто. А зеркало, прошу заметить, там никогда не висело.

Он кивнул вверх, в сторону тёмной лестницы, где сквозь щели пробивался тусклый свет.

— Окна сами открываются. Молоко скисает за минуту. И голос… потусторонний, шепчущий из-под пола. Кто-то говорит — призрак. Кто-то — старая магия. Но суть одна: там неспокойно.

Он замолчал. За стойкой на миг стало тихо, как будто даже воздух затаил дыхание.

Вилл расправила плечи и улыбнулась — широко, чуть вызывающе.

— Проклятие, значит? Интересно.

— Я бы не рисковал, — сказал трактирщик. — Говорят, там кто-то… остался. Или не ушёл. Как хотите. Такое место обычно выбирает само, кого пускать, а кого нет.

— Тем более беру именно её, — перебила Вилл с широкой, непоколебимой улыбкой.

— Мы берём обе, — спокойно добавил Седрик, отсчитывая монеты. — если ты думаешь, что я оставлю тебя одну с… этим, — он выразительно кивнул в сторону потолка, — ты плохо меня знаешь.

Трактирщик помолчал, будто решая, стоит ли отговаривать. Потом пожал плечами:

— Лучше бы вам остановится там, где безопасно. Иначе выспаться вряд ли получится. Ну, дело ваше. Не говорите потом, что я не предупреждал.

***

Наверху Седрик первым вошёл в «нехорошую» комнату. Скрипнув, дверь приоткрылась — нехотя, как старик, поднимающийся с лавки. Внутри было темнее, чем следовало бы, и прохладнее, так, словно здесь давно не топили.

В остальном комната — как комната. Две узкие кровати с грубыми, потрескавшимися спинками. Узкое окно, из которого видно только кусок крыши напротив. И стул — с заколоченной гвоздём ножкой, будто кто-то однажды устал падать. Всё было обычным… почти. За исключением воздуха.

Он казался слишком влажным. Тяжёлым. Будто стены медленно, незаметно дышали. А ещё — этот запах: лаванда, сладкая и навязчивая, словно кто-то вылил флакон дешёвых духов, надеясь заглушить что-то менее приятное.

— Первый раз вижу такую прыть, чтобы добровольно лезть в самую гущу возможных неприятностей, — хмыкнул Седрик, снимая плащ и медленно оглядываясь.

— А ты как думал? — отозвалась Вилл, присаживаясь на корточки у кровати. — Если загадка сама идёт в руки, то неприлично от неё отказываться.

Она принялась осматривать комнату: постучала по шаткому стулу, заглянула под кровати, открыла ящики комода один за другим, как будто искала тайник. Двигалась легко, с азартом, и выражением охотничьего любопытства на лице.

— И в чём, позволь узнать, твой план? — спросил Седрик, облокотившись на дверной косяк. Его голос звучал лениво, но взгляд не упускал ни одного её движения.

— Ну как же, — сказала Вилл, резко выпрямившись. — Дождёмся ночи, когда проклятие проявит себя, а потом прижмём его. Вместе.

— Прижмём? — переспросил он с кривой усмешкой. — Это и есть вся стратегия?

— Будем импровизировать, — она развела руками. — Это моя сильная черта. А твоя — хвост и когти. Тоже, думаю, сгодится.

Она задумчиво помолчала, накручивая рыжую прядь на палец.

— Возможно, плану немного не достаёт деталей, но ты только представь, как будет здорово, если у нас всё выгорит. Мы же тогда и в расследовании продвинемся, и в городе фурор произведём.

Седрик фыркнул, но, похоже, не возражал.

— Твоя проникновенная речь и дальновидность поражают до глубины души, — сказал он, опускаясь на стул. — Мне ничего не остаётся, кроме того чтобы подчиниться.

— Слова вроде правильные, но вот тон уж больно саркастичный, — насупилась Вилл. — Неужели ты не согласен?

— Не переживай, — он откинулся на спинку. — Разгребать последствия чужих опрометчивых и не в меру амбициозных решений, похоже, моё личное проклятие.

Свеча горела ровно, упрямо, будто комната пока не решалась играть в свои фокусы. Ветер за окном выл, цепляясь за ставни, но внутри всё оставалось подозрительно тихим.

Седрик откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, с видом человека, умеющего ждать. Вилл устроилась на кровати, поджав ноги и укутавшись в плащ. Некоторое время они молчали, пока она не сказала:

— Если мы прождём всю ночь, а ничего не произойдёт — это будет разочарование или облегчение?

— Разочарование, — ответил он, не задумываясь. — Я не люблю терять время впустую. Даже во сне.

— А я, наверное, всё же порадуюсь. Значит, хотя бы одна из всех этих дурацких легенд — просто сказка.

— Разве ты не любишь загадки?

— Люблю, — кивнула она. — Но только те, что можно разгадать. А не те, что зарываются под кожу и там остаются.

Ветер ударил в ставни сильнее, и свеча дрогнула. На мгновение в комнате стало темнее. Но ни голосов, ни теней не появилось. Пока.

Вилл затихла, глядя в пламя.

Седрик не торопил. Он просто молчаливо был рядом.

И вдруг она заговорила. Слегка приглушённо, будто делилась не воспоминанием, а тайной:

— Иногда мне снится, что я лечу. Не просто парю, а… будто вдыхаю это движение. Как будто у меня были крылья. Настоящие. Лёгкие и сильные. Я поднимаюсь выше, над деревьями, над горами, и знаю: я дома. Я — поток воздуха.

Голос её стал тише.

— И самое странное — это не сон. Я помню это чувство. В теле. В костях. Как будто раньше я могла. Просто взлететь. Без страха. Без усилия.

Она провела пальцами по плечу, будто там всё ещё чувствовалось нечто невидимое.

— Иногда… мне кажется, что они всё ещё там. Крылья. Просто… сложены.

Седрик молчал. Не потому что не верил — потому что слушал.

— А потом я просыпаюсь, — продолжила Вилл, — и чувствую тяжесть. Как будто мир стал теснее. И я — не та, кем была.

Она попыталась усмехнуться, но вышло грустно.

— Звучит безумно?

— Звучит… как что-то большее, чем просто фантазия, — тихо сказал он. — Может быть, даже слишком настоящее для сна.

Огонь потрескивал, отбрасывая на стены тени похожие на распахнутые крылья.

Она повернулась к нему.

— А у тебя? Есть что-то, к чему хотелось бы возвращаться? Может, какое-то особое место.

Седрик отвёл взгляд.

— Было. Давно, — ответил он. Голос — спокойный, почти рассеянный, как будто сам не заметил, что говорит. — Иногда вспоминаются обрывки. Слишком короткие, чтобы поверить, что это действительно было.

Он смотрел в окно — в мутное, тёмное стекло, за которым ветер трепал ветви, будто пытался вырвать из них признания. Говорил медленно, глухо, словно слова вытягивались из глубины, где давно лежали в забвении.

— Лестница, которая скрипит на третьей ступеньке. Солнечное пятно на полу. И чьи-то руки на моих плечах. Тёплые. Пахнущие… травами.

Он нахмурился и опустил глаза. Голос стал ниже, почти шёпотом:

— Иногда мне кажется, что был дом. Небольшой. За рекой. Там кто-то всегда ждал. И я знал, что можно вернуться. Но теперь всё, как в тумане. Я тянусь — и не дотягиваюсь.

Он замолчал. Затем с заметной горечью добавил:

— Всё, что помню наверняка — это стены замка. И то, как говорил: «Да, мой князь». Как будто оттуда и началась моя жизнь. Или… то, что от неё осталось.

Он почувствовал её взгляд. Медленно повернул голову. Их глаза встретились — и задержались. Дольше, чем нужно. Дольше, чем безопасно.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — тихо сказал он. — Пока мы не выясним, что с нами происходит.

— А если то, что мы узнаем, нам не понравится? — спросила Вилл, почти шёпотом, как будто боялась нарушить тишину между ними.

Седрик задумался. Губы дрогнули в полуулыбке — слабой, неуверенной.

— Тогда… тем более не стоит.

— А может, наоборот? — она приподнялась на локтях, полуобернувшись к нему. — А если это всё, что у нас есть? Всё, что нам отведено?

Он хмыкнул — коротко, глухо, без радости. А затем посмотрел на неё прямо, без привычной иронии.

— Ты то отталкиваешь меня, то теперь тянешь ближе. Нельзя так поступать с тем, кто уже слишком сильно в тебе нуждается.

Щёки Вилл вспыхнули. Она села, обхватив себя руками, будто пытаясь сдержать что-то внутри.

— Прости. Я… сама себя не понимаю.

Выдохнула.

— Но одно знаю точно: сидеть рядом и смотреть на тебя, не имея права прикоснуться — вот настоящая несправедливость.

Седрик усмехнулся. В его глазах мелькнуло прежнее ехидство.

— Не знал, что тебя так заводят проклятые комнаты, — заметил он — Возьму на заметку.

Она уже собралась ответить, но в этот момент воздух в комнате стал гуще, словно ночь сама втянула в себя дыхание. Всё будто замедлилось. Свеча качнулась — не от сквозняка, а от чего-то… невидимого.

А потом из-под пола, будто с самой нижней ступени старой лестницы, донёсся скрип. Едва слышный. Но живой.

Вилл вздрогнула. Резко повернулась — и успела заметить, как у подоконника что-то мелькнуло. На миг проступила чужая тень — как вздох чего-то, что вынырнуло и снова затаилось в ночном мраке.

Схватив первое, что попалось под руку — горшок с засохшим цветком — она вскочила, подняв его над головой.

— Кто здесь?! Выходи! Живо!

Сердце колотилось где-то в горле. Она судорожно переводила взгляд с одной стены на другую, с пола на оконный откос. В комнате не было никого… но это «никого» было слишком отчётливо.

А Седрик… всё ещё улыбался. Почти весело.