XIX. Тьма рассвета (2/2)

— Стой, где стоишь, не то золою станешь, — проник в уши голос вкрадчивый, усталый.

Бреган тут же замер, не смея ослушаться. Застыл, словно камень, он, одновременно уповая и не смея верить.

— Я жив?

— Жизнью то назвать — срамно, — вновь уставше выдохнули из тьмы.

Глаза во мраке не обвыклись, а уши жгло сильней всего.

— Молчать пришёл? — недовольно вопросил голос сразу и отовсюду. — И так жар тяжело держать…

— Раз жив, просить о помощи хочу.

— О помощи здесь не просят.

Голос звучал то тише, то громче, но ловчее всего препятствовал воспредставить себе его обладателя.

— Скажи, что требуется. Но прежде чем откроешь рот, знай: здесь просят о конце и ждут начала.

— Тварь из леса близ Комарина, что Боровым зовётся, умертвило четверых моих людей и без счёту люда, к нему причастности не имеющего.

— Евдуки<span class="footnote" id="fn_40526567_4"></span> балуют. Конца мира им не видно. Одно и то же. Как воздухом надышатся, так и сложно им держаться.

— Лихо деревню обманом изводит. И по своей прихоти непричастных морит.

— До его вины мне дела нет. Вина — лишь ваша мера. Людская. Чего ты хочешь?

— Комаринские послали нас за его головой.

Голос из тьмы заколебался смешками:

— Человеку не убить евдука.

— Мне нужна его смерть.

— А кто заплатит за твоё желание?

— Я заплачу.

— Нет стольких душ у тебя за евдука.

— Нет. Лишь моя, — признался Бреган.

— Недостаточно.

— Мне нужна его смерть, — с отчаянным чувством повторил командир.

Его невидимый собеседник какое-то время молчал в темноте, прежде чем сказать:

— Что ж... Быть по сему. Но плату я возьму. Возвращайся.

Жар обжигал губы и ноздри и дышать сделалось сложнее. Вдруг нестерпимо полыхнуло яром<span class="footnote" id="fn_40526567_5"></span>. И заглянул Бреган в тот миг глубже и дальше, чем мог человек и чем требовалось ему. Из тьмы, сделавшись ярким, предстал пред ним немыслимых размеров шар. Он был подобен солнцу, если бы жарило оно чёрными угольными всполохами. Сфера вращалась, облепленная чёрными человечьими мыслями, копошащимися и страшными, словно гигантский живец, притянувший к себе угрей в таких множествах, какими не мыслят люди. Тяжёлая масса высвободила из себя длинную и костистую руку. Она, расталкивая злейшие желания, высохшими пальцами удерживала одно из них. Извивающееся и тяжёлое.

— Это твоё.

Жар унялся внезапно. Уши, что прежде жгло огнём, обласкало лесной стылостью. Зрение вернулось к нему. Ни страха теперь не было, ни боли. Чувств этих словно бы и не существовало вовсе, и ничто в целом мире не способно было вызвать их. Освобождённый от боязливой тряски разум простёрся так далеко и завладел таким знанием, к которому у Брегана никогда не было доступности. Ибо принадлежал тот разум не ему, а тому, кто пришёл из мрака и жара подземного, чтобы исполнить просьбу командира. Лишь придатком был Бреган ныне к собственному телу. Безвольным и кротким довеском. Мог он лишь наблюдать.

Могучим хватом сгребли его руки врага. Удерживая крепко, увлекли они его в высь. Стан распрямился, а обе ноги теперь твёрдо стояли на земле.

Чудище, подобной мощи совсем не ждавшее, разом растеряло все свои человечьи облачения. Нагая, многолапая мерзость теперь дёргалась в захвате, из которого не могла выбраться. Сучила она ворохом пальцев, что сделались короче и тоньше с тех пор, как Лихо ослабело от яда. Оно брыкалось и норовило укусить Брегана. Но ни массивные челюсти, ни острые когти не причиняли командиру вреда. Сильнейшим смятением вдруг поражённое, Лихо замерло, разом оставив все свои попытки. Оно сражалось не с командиром и только теперь это поняло.

— Отец???

Боровой ошпаренной рыбой теперь попытался выскользнуть из человечьих рук. Его длинные пальцы тут же выпустили Брегана, словно вовсе и не имели намерения терзать его.

— Отееец! — заверещало чудовище. Звуки, что выщёлкивало и бурлило оно своей глоткой, и что доселе были неведомым языком, стали Брегану ныне яснее ясного дня.

Чёрная трава встопорщилась по всему бесформенному телу. Стемнело кругом, словно утро обернулось ночью.

— Не договором посланные! Они Веретника привели! Отец! — надрывался Леший. — Шкуры отпустил такие длинные, всё ядро замотать можно! Желчь ворожейскую огнём топил, пока отравленный дух к пеклу не вышел! — Выл он яростно, но жалобно.

Лихо корчилось предсмертно, но, объятое ужасом, вырываться не решалось.

— ОТЕЕЕЦ!!!

Против визга в ту же секунду встал голос, что перекрывал любые другие. И голос тот шёл из командирского рта.

— У меня средь чад… любимых нет… — озвучил Бреган приговор.

— НЕЕТ!!! НЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

Яростный треск окружил их. Дерева, что хватало глаз, тянулись к крику, свирепому и исступлённому. Изгибались в стволах, протягивали ветви. Кустарники стелились по земле, трава поднималась в воздух вместе с дерниною. Не ветром, но ураганом засасывало бор. Словно устремилось Лихо, умирая, утянуть в себя весь свой дикий дом. «МЕДВЕДЬ», — проскрежетало оно пред своею кончиною лишь одно слово. Но лишь гул сделался невыносим, как чудище исчезло. Схлопнулось, а эхо раскидало тот звук по всему лесу. Бор, раскрепощённый, не втягиваемый более непослушным псом в конуру, выстрелил сотнями звуков, распрямляясь и разбрасываясь листвой.

Мрак рассеивался. День вспоминал о своём предназначении. Бреган опустился на землю. Вся сила этого мира, чьим средоточием он только что явился, покинула его. Покинула вместе с тем, кто призван был им в горе и кто сейчас отдавал ему обратно его истёртое бытие.