XX. Чернобог (1/2)

Смог завладеть он своим телом вновь. Ни боли переломанных рёбер, ни растерзанной ноги. Мука ушла. Воспоминания о ней странным образом тоже пропадали стремительно, точно мухи в пёстрый полдень: вот она здесь, а моргнёшь — и исчезла.

Тот, кто расправился его руками с Лихом, теперь стоял рядом, но уже в своей личине. Бреган взглянул на тёмный силуэт. То был страшный старец, великого, словно кедр, роста, но при том согбенный и худой. Запаха от старца Бреган не учуял, и лишь толкнул воздух носом быстро и шумно. Старик был недвижим, но беспрестанным ходом копошился его стан. Жуки то и дело сыпались на землю. Заинтересованный Бреган пытался подцепить их лапой, но хитрые насекомые сразу же исчезали. Чернобог скренился ещё ниже. Иссушенная ладонь погладила Брегана по шерстяной голове.

Ярче прежнего познал он звуки и запахи и наполнился важной ему сейчас потребностью: нуждою в крепком сне и отдыхе. Желание обеспечить себя таким местом полностью завладело им. Своих сородичей он кругом не чуял. Однако восставали в сознании лица людей, что знал он прежде. Сильнее прочего в памяти о них были их запахи, что были словно привязаны к ним, к каждому свой. Мысли стремились растечься, мир кругом и законы в нём словно бы упростились, а путь сделался прямее и явственнее. Но вслед за лицами возникло всё же в его памяти место самого начала. Комарин.

— Комарин? — произнёс старец, не раскрывая рта. — И мне туда. Прямою дорожкой. Провожу.

Чёрный Бог распрямился. Он брёл, Бреган следовал. И так понятно было то следование и так спокойно. С ноги на ногу переваливался тяжёлый вес. Жарко сделалось с солнцем, и Бреган шире раскрыл пасть, затягивая в себя ту прохладу, что схоронилась под низкими кустарниками, ближе к земле.

Впредь них гудели дерева, разбредаясь от прямого их пути. Вдвоём они следовали по этому долгому коридору. Лес же за их спинами вновь собирался воедино. Совсем сменился бор липой и берёзой. И вскоре замолодела округа тонкими деревцами, что усеивают обычно опушки прилесья<span class="footnote" id="fn_40526874_0"></span>.

Запищал тонко мокрец, низинный гнус полез в глаза. Застелилось небо грязной скатертью. Серела она сколько хватало глаз, простираясь и над бурыми избами Комарина, хорошо видимыми с опушки.

Чёрный старец вновь опустил ладонь на широкую косматую голову своего спутника. Всмотрелся в него.

— А евдук ловок был. Успел… Ты поди…

Чернобог склонился ниже, усмехнулся. Иссушенный лик его не потревожился новыми морщинами, ибо являл собой лишь маску старца, резанную на кости.

Бреган зарычал. Отрывисто, коротко. Старец снова заговорил:

— Медвежью природу заберу. Хоть и помрёшь, верно, от ран.

Рассыпа́лись вкруг него жуки, просачивались в землю.

— Я бы тебя зверем оставил. Да только ты, когда конца просил и ждал начала, человеком был. А значит, не положено.

На осмысление ответа времени Брегану не отвели. Услыхав «не положено», он обрушился наземь. Всё его тело менялось. Звук умерился, а обоняние так ослабло, что командир подумал было, что лишился и одного, и другого. Холод завладевал им с ног, он двигался по телу вверх вместе со слабостью. К разуму его вернулась прежняя резкость и цепкость. Придя в себя вновь, с трудом, обескровленный и умирающий, он остался один: Чернобог двинулся в сторону села и вскоре скрылся из глаз. Лишь в этот раз Комарин, с которого всё началось, Комарин, что был наполнен людьми, был пред командиром в доступности, и на таком расстоянии, которое преодолеть ему было под силу.

Плачь захватил его. Сухой и судорожный. Оплакивал он всех, кого оставил в проклятом лесу. Всех, кто не дожил, кто обречён был его глупостью.

Вновь затрясло, залихорадило. Вновь по земле и до ворот. За доски чахлого забора, приподнимаясь на руках, он звал людей. Вдоль дрожащей изгороди трясся он в драной рубахе и одном худом сапоге. Без оружия, но с вестями. Задержавшись в воротах, командир огляделся. «На поле? Или попрятались?...» Но новые крики его не притянули даже тех, кто тут как тут, обычно даже без всякого спросу. Ни мелких деток, чумазых и пытливых, ни старух, что морщинистые скобы рта свои гнут, завидев незнакомца.

Колодец приманкою тянул к себе, и командир в конце концов заметил выглядывающие из-за него ноги. Наряженные не в привычные постолы<span class="footnote" id="fn_40526874_1"></span>, а в лыковые лапти<span class="footnote" id="fn_40526874_2"></span>, те торчали из-за оголовка у самой земли. Обладатель ног прикорнул, оставив работу? «Пьян?» — мелькнула мысль в командирской голове. Принявший в себя два пинка, хоть и таких слабых, что сошли бы и за дружеские, колодезный не проснулся. Ворот был докручен. Ведро стояло при нём, с водой добытой, но нетронутой. Залил её в себя командир жадно. Да так, что аж оправиться и надышаться не мог. Мужик, сморённый хмельною крепостью, подпёр своим боком колодец. Теперь склонившийся над ним командир признал картину сразу. Тело холоднее его собственного. Селянин был мёртв. Не нашедший на нём ран Бреган под руку с тревогою направился к войтовой избе.

На земле вдоль забора растянулась старуха. Резной круг из дерева, что лежал неподалёку, не помог ей.

Ставни открыты, двери нараспашку. Кипящую похлебку с печи было некому достать. Старуха хозяйка лежала на соломенном полу, выронив ухват. Помочь ей стремленцев не было. Ребячьи руки и ноги свисали с полатей, словно тот, кто спал там, вовсе разбужен не был, ни кадками, обрушенными на пол, ни перевёрнутой скамьёй. Деревянная доска «Мельницы» стояла ребром. Фишки же, чёрные и белые, ссыпаны оказались на пол. Малец, что Брегану едва ли до бедра был, лежал в соломе лицом. Хозяин хаты, что не успел занять дитя игрою, такою любимою сельским людом, лежал пред ним же, согнувши в локтях закоченевшие руки. Войт, как и все прочие, был мёртв.

Наружу сквозь низкий проём не вышел, но проломился он, хрустнув наличником. Словно спрятались доселе в высокой траве, замечены теперь им стали и другие тела. Полуденная духота спала несколько часов назад. Огляделся командир в последний раз, чтобы понять: иное гробовище в себе имеет больше жизни, чем нынешний Комарин.

— Как же это…

— Эй! Милсдарь! — закричали от ворот.

Приближающегося Бреган едва различил, потому как смотрел на него уже с земли.

— Вешик! Вееешик! — надрывался незнакомец. — Святая Дева Небесная! Милорена! Это что тут, а? Эй! — колыхнули Брегана за плечо. — А Вешик где?

Прибывшего командир более не видел, но слышал по шагам, как заметался тот у колодца.

— Белый Боже, спаси дух грешный и прости! Что за мор такой?! Мертвецы! Все мертвецы! Вешааа! Вешка! Ты где есь? Дядька Штепан! Что же случилось, что сделалось?! Я ж только вчера за лаптями был! Штепааан!

Воззвания к Белому Богу и Жарнику Дневному даже тише сделались иных звуков. Взглянуть на хутор солнце не желало. Лишилась крови голова, командир потерял сознание.

◇──◆──◇──◆

— Милсдарь Бреган, господин! Милсдарь Бреган! Проснитеся!

— А?..

— Хватит вам кричать, милсдарь Бреган, господин.

— М?

— Хватит вам уже кричать, говорю, — притихала служанка, прося почти ласково.

— А ты чего тут, Веспула? — вновь прикрыл глаза командир.

— Да я ж скатёрку резаную подшить осталася, помните? Крики ваши услыхала снова. Подушек вам под спину подложить?

— Подушки мне под спину подкладываешь, вот и кричу.

— Пропарить, может, а?

— Чего?

— Ногу-то.

— Это что за выдумки посредь ночи?

— Так ведь, говорят, пропарить лучше увечье. Чтоб поспокойней стало. И чтоб боль унялась.

— И кто ж такое говорит?

— Знахарь наш.

— У знахаря пять рук и все из гузна.

Девица засмеялась. Опомнившись, прикрыла она круглой ладошкой свой звон. Не к ночи и не к месту такой заливистый.

— Ну, вы скажете тоже… Принесу подушек.

— Воды мне принеси.

Девица сметливо кивнула и, взлетев с колен, фазаном метнулась к выходу. Сытая круглость диковинным образом сочеталась в ней с крайней резвостью. Вопреки ей, а может, и благодаря оной, Веспула таки запнулась о резной протез из дерева и металла, что ею же был ранее бесхитростно приставлен к кровати. Запасной постельник, что коварно сокрыл за собой протез, был доставлен в опочивальню девицею накануне, дабы оградить господина от мороза в эту знойную июльскую ночь. Намедни вечером постельник, в связи с великой нужностью, был обруган командиром, но позднее прощён и убран им под голову. Колыхнув мягкими телесами, Веспула полетела на пол, стремительно выдёргивая постельник, едва ли кстати свёрнутый в три раза, из-под командира, окончательно пробуждая его. Холодный чугунный подсвечник и протез полетели следом.

Воспряв после падения, что также свойственно бывало фазанам, птицам, летающим отнюдь невысоко, она высвободилась из постельника и, согнувшись, вероятно для стремительности, умчалась из покоев.

— Хорошая ты баба, Веша, — проводил её командир взглядом. — Суетная только.

— Я за вами хожу, то тут, то там приглядеть по надобности, как Евличство, господин Войтех, приказал. А вы вона браните только почём зря.

— Господину бы лучше графьями-южнолюбцами озаботиться.

— А вы вона ему кажете, он и прислушается.

Борисбор-замок был тих в это время суток. Ни шороха ног дозорных не было слышно, ни голосов столичных гуляк. Оберегала сон молодого короля стража, ибо предана ему была почти с такой же силой, с какой в своё время была предана его великому отцу, Вирговицеку Полуночнику. Командиров же, кто служил почившему монарху верой и правдой, а кроме всего прочего выжил, молодой король приближал к себе. Особенной чести удостаивались самые самоотверженные из них. Такие становились людьми доверенными, получали в своё распоряжение покои в одной с королём башне, прислугу, разного рода бенефиции, а также исключительные права, среди коих было и право давать монарху советы.

Веспула вернулась в покои. Кубок с добытой водой она несла трепетно, словно Чашу Жизни. Сама же она ступала величаво и таинственно, словно Небесная Дева, коею и любила себя воображать.

— Вот как ядом каким подлым отравят меня, так и будет господин наш советами некормленый сидеть.

Небесная Дева вновь запнулась о протез. В этот раз она удержалась на ногах, лишь слегка пролив Жизни из Чаши.

— Каким таким ядом? — выпучила она глаза. — Каким таким ядом отравить? Вас? Вас отравить?

— Да тихо ты.

— Вот вы, господин Бреган, не знаете, — протянула она кубок командиру, — а господин Бран Белинския и господин Богомул Повешинския вас ругали вчера.

— И чего они?

— Вот вы смеётеся над ними, а они… А они сказали, что нововерцев в столице огнём жечь надо. На Борис-площади.

— Воды мне налей ещё.

— Сейчас. А ещё сказали…

— Кто сказал?

— Господин Бран Белинския лично господину Богомулу сказали, что нововерец хуже… хуж… — запнулась она, сбив самою себя смущеньем.