XIX. Тьма рассвета (1/2)
Бреган обернулся на становище. Один. Село Закиртышное. Пустое и жалкое. Затухшее и замёрзшее. Не имело оно у себя ничего, что стоило бы прихватить с собой.
— Приведи меня в Комарин… — Бреган не знал, как обращаться к ним, и проклинал себя за то, что однажды пренебрег богами. Лишь они могли услышать его сейчас в этой глуши. Не было больше ни у кого здесь для того ушей. Словно сын, что давно презрел родных, оплёванный всем миром, он ныне возвращался в лоно семьи, уповая лишь на её милосердие и прощение.
— Приведи…
Он медленно побрёл вдоль сосняка. Повязка на левой ноге вновь заблестела, обновившись цветом крови, что ей давно уже было не удержать. Выбранную крепкую корягу командир тут же отбросил, ибо не удержать её было левой, покалеченной рукой. Не шёл, но больше волочился он вперёд, сжав правой рукой единственное своё наследство — ворожейский нож. Не имея для клинка ножен, он знал, что таковыми может стать лишь сама лесная тварь, что ныне отняла у него всё. Появится ли она вновь после произошедшего и как скоро — этого он не знал.
Он шёл, не опасаясь хищников, зная, что те прежде влекомы будут падалью и телом, что ждало их меж двух оврагов у каменной берёзы.
Сосны сменились кедром. Звук, что ветер рождал, задевая его кроны, ни с чем было не спутать — глухое шипение. Лето старело, пока Бреган шёл. Свет рассеивался. То смазывал он тени, мельтешащие кругом, то добавлял им контрасту. Кедры сменились берёзой и дубом. Плеск воды. Воды? Лёгкое журчание слышалось впереди. Не озеро, понял Бреган. Но… узкий ручей открылся ему через двадцать шагов. Терзаемый жаждой командир опустился на колени, захватав холодные струи левой рукой. Концы длинных косм намокали и подпрыгивали в воде. Водоток, такой живой, такой манящий и похожий. Он был неотличим от сотворённого природой. Бреган зажмурился.
— Морок. Нет… Не верю… Неправда всё. Всё враньё.
Плеск пропал. Командир открыл глаза. Ничего. Лишь травы и шелест берёз. Сухой рукою ощупывал он прохладную землю. Глухой плач, бесслёзный и сухой, завладел им. Разоблачение обмана не разбудило в нём ничего, кроме горя и отчаяния. Лихо вновь нагнало его. Бреган не видел чудовище, но понял, что то окрепло ровно настолько, чтобы прислать на его голову наваждение.
Нога сопротивлялась, будто стала неродной, но командир всё же поднялся, опираясь на шершавый дубовый ствол. Восемь шагов навалили на него усталость восьми вёрст, и ни один из упомянутых им небожителей не помог ему облегчить этот путь.
— Бысть очами твоими… — вспоминал командир слова, с коими Зубрав обращался к богам. — Стасть… Стасть от мраку спасим… спасимы…
Раненая нога получила тычок, и Бреган упал на землю. Развернувшись на спину, он замахал кинжалом, но сделавший подлую подсечку Микош уже спрятался за деревьями слева, находясь в досадной недосягаемости.
— А ну, вставай, командир! Так мы до озера не дойдём! — капризно запричитал он из-за дуба.
Опёршись о дерево спиною и удерживаясь лишь на правой ноге, Бреган распрямился с таким усилием, будто только что поднял ввысь не только себя, но и половину Полуночникового войска. Командир не сводил с затаившегося Микоша глаз, но когда сделал от дерева единственный шаг, тот возник рядом, словно из ниоткуда, и вновь проворно пнул командира под раненую ногу. Бреган опять повалился на землю. Боль не дала вдохнуть. Командир почувствовал, как враг пытается сжать его изломанную кисть, и замахнулся на того ножом. Микош тут же отскочил. Кинжала с ядовитой ворожейской кровью он боялся. Бреган вращал головой, стараясь уследить за Лешим, но высокая трава скрыла его, не давая разглядеть с земли.
Тридцать вдохов, из них пять неуверенных и семь болезненных, пролежал он на траве. Не имея понятия о местоположении врага, Бреган пролежал так время достаточное для того, чтобы стало ясно: Микош затаился либо вовсе ушёл. Вернув себе контроль над жертвой, Леший вновь отбросил спешку.
Согнув в колене правую ногу, командир попытался оттолкнуться ею и продвинуться, лёжа на земле, головой вперёд. Вышло скверно и мучительно. Замерев, он ждал вражеского ответа на свои попытки, но оные, будучи бесспорно жалкими, такового не вызвали. Перевернув себя на живот, он продолжил ползти. Локоть за локтем. Оборачиваясь жадно, задыхаясь всякий раз опасением.
Червём он прокладывал себе путь. Жалким и медленным. На землю слева упало тело. Пойманное травой, оно извернулось на живот и тоже принялось ползти. Командир отыскал, наконец, взглядом врага через пестроту зелени. Тот, в облике сына мельника, подражал ныне командирским движениям. Бреган направил в его сторону нож и замер. Микош, пронаблюдав пассивность врага, тут же прекратил его изображать. Он упал в траву лицом, раскидав вокруг натруженные члены. Пока командир не шевелился, Леший тоже бездействовал. И продолжаться сие могло долго, но Бреган чувствовал, что отдых тянет из него силы не хуже топкого болота.
Мысль о болоте тут же завязла в командирской голове, и Бреган упомнил, что его преследователь есть несомненный мастер наваждений, притом, самых мерзких и подлых. Забоявшись обнаружить, что более не лежит вдоль кедровой опушки, а давно хлюпает болотной жижей меж кочек, Бреган пробормотал вновь свой несложный отвод. Обстановка кругом не изменилась, и командир для верности снабдил отвод прошениями о милости Богов. Тех самых, что по его же заключению только лишь теперь и только лишь отныне, начнут вслушиваться в обогащённую страданием его речь. С богами и без, трясина под ним, к счастью, так и не всхлипнула жижей и, давя локтями твёрдую землю, Бреган продолжил свой путь. Ненавистный компаньон слева тут же отозвался на это движением. Довольный, что оно возобновилось, Микош покряхтывал, охал и пыхтел, работая руками.
— Поднажмём, командир, — окликнул Микош. — А то солнце скоро сядет. Поднажмём!
Временами, Бреган останавливался воздеть глаза и оценить преодолённый путь. В такие моменты и Боровой замирал по соседству, раздавая щедрые советы по выживанию и обороне от диких хищников.
— Идут за нами… Чую, что идут, — окликнуло Лихо, обернувшись Кухарем. Знакомый голос сразу же причинил командиру сильные страдания, ибо потребность в его звуках была невероятная, а знание его фальшивости безжалостным. — Шею береги, самым первым делом. Волк, он в шею зубами метит с ходу. Разорвёт, и «Полуночник» крикнуть не успеешь. — Лесное чудовище глумилось зло. Смеялось бурляще и отхаркивающе.
Ночь командир нашёл у корней высокого кедра. Истратив любые силы, что были отложены, и взяв новых под заём, Бреган встречал сумерки живым. И хоть едва то походило на жизнь, лёгкие всё же раздвигали его рёбра для вдоха. Он заблудился. Заблудился в лесу. Окончательно. Направление озера, даже неточное, было потеряно.
Попытки развести подле себя огонь самим огнём не обернулись. Стоило слабому дымку закуриться после долгих потуг, как чёрная тень, что стерегла его повсюду, выбрасывала вперёд длинные конечности, стремительно расшвыривая и разоряя и без того нищий костёр.
Оставшись без огня в полной темноте, Бреган сжимал пальцами тёплую рукоять ножа, сделанную из ольхового капа<span class="footnote" id="fn_40526567_0"></span>, прочную и лёгкую. Командир подобрал под себя правую ногу, но раненую левую едва удавалось теперь согнуть в колене. За неё же, уязвимую и больную, ухватилось Лихо, дождавшись своего часа во тьме. Маленькие детские пальцы сомкнулись на лодыжке и потянули на себя с такой силой, будто командир был не тяжелее молодого барана. Кедр словно выдернулся из-под спины, прочесав и расцарапав напоследок затылок. Зашелестел сухой хвойный опад<span class="footnote" id="fn_40526567_1"></span>. Крутнувшись на бок, Бреган Грегович подтянул себя к нижним конечностям и, спасая пленённую ногу, попытался достать ножом захватившую её тварь. Ногу мгновенно отпустили, нож разрезал воздух. Темнота гневно забурлила.
— Боишься его, да? До сих пор боишься, — освободившись, Бреган отволакивал своё тело обратно к кедру, опираясь на локти. Время от времени он размахивал ножом перед собой, справа и слева. Невидяще, предупредительно.
Куст вкруг кедра не рос. Да и высокая трава избегала хвойного великана. Укрытый не ею, но беспросветной чащобной тьмой, Боровой кружил вокруг дерева. Бреган оборачивался к шороху, оборачивался к пению. То шелестели хвоей маленькие ступни, то шкреблись о толстый кедр острые когти, оббивая кору. Чавкающе проглатывала пасть нарытую землю и, едва заслышав новое урчание над ухом, командир принимался размахивать ножом.
За всю ночь не сомкнул он глаз. Нога затяжелела запахом, который теперь было совсем не скрыть. И в предрассветной синеве Бреган едва мог шевелиться из-за обхватившей его тело слабости. Борового поблизости не было, но лихорадка то и дело сообщала Брегану о дёргающейся вдали опасности. Та растворялась, впрочем, стоило только командиру сосредоточить на ней взор.
Сознание стремилось покинуть его, и, умоляя его остаться, Бреган вновь принялся просить. Ни на одну ночную мольбу не отозвались боги. Не торопились оказать они ему ни единой милости, а страх и немощь, по всей видимости, не явились для них причиной достаточной для помощи в усмирении нечисти. Ни Белый Бог, ни Чёрный. Ни Милорена, ни Давишна. Ни северные, ни южные, ни величавые, ни умеренные, не отозвались они на его стенания.
— Зуба… — Распухший язык сопротивлялся речи. — Как мне?.. Как?.. Нет их. Нету… Почему?
Плач терзал рёбра.
Треск и грохот вынули его из горестного забытия. Кедр, что за ночь сгрызен был Лихом и растерзан с другой стороны, наконец, упал. Завалилась крона, корни по бокам от командира встали на дыбы, рассыпая кругом охрянку<span class="footnote" id="fn_40526567_2"></span> и хвою.
Лишь теперь командир увидел, что грянувший треск потревожил не его одного. Хищники наконец его настигли. Волки бродили вокруг. Они окружали его, растаскивая в разные стороны его внимание.
Сын мельника сидел на земле неподалёку, обняв согнутые в коленях ноги. Он ковырял во рту веткою. С расстояния, что разделяло их, Бреган заметил, что зубов у того во рту больше не осталось, а часть лица совсем счернела и обвисла. Микош метаморфозой никак смущён не был и вид имел сосредоточенный до крайности.
Молодой и нетерпеливый переярок<span class="footnote" id="fn_40526567_3"></span> бросился на командира, но сразу же остановился. Волк запереминался, отпрыгнув от руки, что сжимала нож. В тот же миг на левом бедре Брегана сомкнулись челюсти. Хищники вознамерились получить своё. Острые зубы рвали ногу. Бреган, не имея возможности ухватить волка покалеченной кистью левой руки, всё же попал по нему ножом и сейчас колол ослабленного зверя. Раз за разом наносил он удары, а волчьи зубы глубже погружались в рану, лишая его рассудка.
Внезапно тяжесть убралась с ноги. Не чувствовал он более ни жёсткой шерсти, ни зубов, ни веса волчьей туши.
— Ну как тебе ножик ворожейский? Хорош? — захохотал Микош.
Бреган подтянул подбородок к груди, огляделся. Хищники не просто исчезли, они никогда и не являлись, ведь были лишь мороком. Командир сжимал в руках лезвие, которым, думая, что разит хищника, оказывается сам же себя исколол.
— Не гостями пришли. Навредить нам не можете, — шипел Микош. Безобразен он стал до невероятия.
Лихо злилось, а потому образ сына мельника ежесекундно перемешивался в нём с его собственным. Чёрная трава проступала сквозь шею и лицо. Глаза же и вовсе перестали вращаться. Чудовище в них не нуждалось.
— О ком понятия не имеете, грозить не смеете... Мы из недр земли самой. Вы — лишь вши на её шкуре.
Руки схватили его. Командира дёрнуло ввысь. Смерть обняла его.
— Всех, кого ты сюда вёл, я сожрал. Мы здесь хозяева над вами. Мы — господа.
Пасть открылась перед ним, деля смрад перегноя с разложением. Готовилась его принять. Но боль и страх убивали его вернее нечисти. И горе такой силы завладело им, что стало его не унять. Вернулись вновь мысли его к самому тёмному, Чёрному Богу, что ранее наравне с другими презрел его мольбы.
Мгновение несло смерть ему так долго и осторожно, как небо несло над их головами своё солнце. И Бреган Грегович осознал, что слов, коими чтят богов и просят их о спасении, он никогда не знал, а значит, зов его не мог быть услышан. Младенческим лепетом бессвязным всё это время силился он объяснить свою нужду взрослым ликам, что с равным умилением глядят на чадо, плачет то или смеётся. Да и не спасения ждало его сердце, но лишь горестной мести. И такое отчаяние захватило всю его суть, что ворожейский яд лечебной стался бы мазью.
Схлопнулась в ту же секунду вокруг него темень. Дохнуло сильным жаром. Ни зубов кругом, ни боли. Бреган стоял на тверди и стоял на своих ногах, здоровых и крепких. Распрямил он кисть, что будто никогда и не была переломана. Живой, что никогда не был живее, он оглядывался. Чернота, но не ночная. Жар, но не печи. Во мраке, позади него кто-то вздохнул. Тяжко и недовольно. Потревоженно. Бреган обернулся и сделал шаг вперёд по тёплому камню навстречу звуку. Кожу и глаза обожгло, словно огнём, но тут же вновь сделалось терпимо.