XVIII. Ворожей (2/2)

— Что это? — вопросил Бреган.

— Да так... Шиповника настой. Для зрения хорошо… Не вижу уже ни рожна почти, — заморгал он оставшимся глазом.

— Это тот, что у Киртыша варили?

— Ага.

— Так выдохся уж.

— Я не выдохся, и он не выдохся, — ответствовал Зубрав. Заявление было из тех, что вызывают сомнения, но командир спорить более не стал.

Костёр томил оставшуюся зелень. Новой уже не достать, знал командир. Затараторил зяблик, засвистел вдали, в тумане. Затух совсем костёр. Затих сосновый бор.

— Ворожея подвиртышенского я убил, это правда, — признался Зубрав неожиданно в этой тишине.

Утренняя дымка рассеивалась медленно, с ленцой.

Бреган молчал.

— Я его лучше матери помню, — медленно продолжил Зубрав. — От ней только подол с вышивкой да руки от земли серые. А его захотеть не забыть… Он в то время всё ивой белой боль лечил нашим да ромашкой. Наваривал так, что пар молоком в хате стоял. Да только вот мало однажды сталось и ромашки, и коры ивовой. Казначейского сынка привезли ему из самого замку в большой горячке. Он для него снадобье из косточек вишнёвых наделал.

— Из косточек?

— Не из самих, а из сердцевинок ейных<span class="footnote" id="fn_40526487_0"></span>.

Бреган хмыкнул. Зубрав продолжил.

— Знал ты, что в крови нашей навроде как руда есть? — взглянул на командира Зубрав. Глаз его сильно покраснел.

— Руда? Та, что из земли копают и кузнь разную делают?

— Да.

— С такими речами ты, хорошо, что до Борисбора не дошёл. На костре б уже горел.

— Боги нас так замыслили, Бреган. Нельзя смеяться. Руда та, что в земле, и та, что в жилах наших, гонит жизнь. Ворожей так говорил.

— О таком ни один знахарь не слыхал, поди.

— Хочешь верь, а хочешь нет, но снадобье из косточек за руду ту в крови схватывается и в силу входит. Три ведра наплевали ему этих косточек со всего села. И яблочных ещё сверху надбавили. А он до того разу мужика хворого с постели поднял, горло лечил тем же самым. Только трошечки<span class="footnote" id="fn_40526487_1"></span> дал. А вот на пасынка казначейского решил расщедриться. И меру увеличил. Умер тот к утру, да в таких страшных муках, которых наши не токмо не видали никогда, в снах не снили. Я ему, канеш, поклажу всю засобирал, да только куда? Старый он, кругом догнали б. Не удрал бы, да к тому ж заупрямился идти.

Зарозовел теперь не только глаз. Краснели уши, щёки. Толкнуло Зубрава вперёд рвотой, да только нечего ему было из себя высвободить.

— Пришлось мне, Бреган, этим самым ножичком… Его бы на распутье быками разорвали. Прям возле замку… Пришлось мне… Пришлось, — исповедовался он.

— Что было в склянке, Зуба? — в тревоге кивнул командир на синий пузырёк. — Что ты выпил?

— Туман, едырь его, — оглянулся Зубрав по сторонам. — Скорей бы ослаб. До озера дойдёшь?

— Что ты, сука, выпил?! А ну, говори!

Зажав лезвие в левом кулаке, Зубрав дёрнул нож наружу. Окровавленный кинжал он протянул командиру.

— Беги до озера.

— Ты чё, сука, сделал? Блюй в обратку всё, что выпил! Пока я тебя сам наизнанку не вывернул!

— Тихо, — прошептал ворожей. — Смотри, — указал он рукой за спину командира.

Бреган оглянулся на плотный сосняк. Тот не прятал за своими стволами ни единой души и лишь равнодушно глядел в ответ на командира. Бреган стремительно развернулся обратно, схватившись взглядом за спину соратника, выбегающего из круга.

— СТОЙ!

Зубрав двигался медленно, но Брегана его тело, задеревеневшее после ночи, тоже подводило. Раненая нога отозвалась резкой болью. Она отказалась удерживать тело и сложилась, обрушив командира наземь.

Зубрав удалялся. Худой, белый силуэт раскачивался, словно после лодки в сильный шторм. Взрыли землю пальцы. Посыпался мещерник. Бреган потерял слух от собственного крика. Прямо из земли взмыли вверх челюсти, захватив в себя ноги. После продавливающего хруста, что командир различил даже сквозь собственный вопль, скрылось из виду и всё остальное. Голова товарища глухо ударилась о землю.

Гигантское чёрное туловище выбиралось из-под земли, помогая себе маленькими ручками, что, наконец, стали видимы теперь, при свете утра. Чудовище медленно высвобождало задние конечности. Лихо избавлялось от останков. Страшные челюсти мололи кости.

Вывернуться в рвотном приступе Брегану было нечем, хотя тело изо всех сил на подобном настаивало.

Чудовище закончило жевать, два раза ударилось о землю подрагивающим телом и принялось заворачиваться в человеческую оболочку.

Такой же белый и худой, такой же облысевший, каким покинул круг, Зубрав возвращался обратно к нему. Не хромал он более и не раскачивался. И спина его никогда ранее не была ровнее. Ворожей приземлился у ограды.

— Вонь скоро призовёт их, — удовлетворенно кивнул головой «Зубрав» на ногу командира. — Ты — смердящая добыча для хищников.

Чудовище подражало Зубраву, засмеявшись сипло и поломано, как умел только он.

— Натравишь зверьё — подожгу твой лес, затушить не успеешь, — нашёл-таки в себе слова для ответа Бреган.

Лихо засмеялось громче.

— А ты, командир, как думаешь, кто леса летом жжёт? Мы. Да и как же не жечь, если нарастают быстрей, чем прежние сгинут. А с пепелищу оно и растёт лучше. Ты уж подсоби. Подожжёшь, а мне лишь раздуть останется.

— Я тебе не верю…

— А ты дай мне огня, и сам всё увидишь.

— Поди прочь…

— Заговор не поможет тебе, — оглядел оградку Леший. — Веретник тебя не спас.

— Меня Белый Бог спасёт, — проговорил командир, забрав ладонью образ Небесной Девы, оставленный Зубравом. — Не на земле, но на небе есть для тебя высший суд. Должен быть.

— Куда денешься теперь, командир? К озеру, как веретник завещал? Беги. Я тебя везде увижу. Мне на то глаз и вовсе не надо, — захохотал «Зубрав», вытаскивая наружу оставшееся око пальцами.

Бреган сжал резной круг, обратившись самим духом туда, куда в жизни своей ещё не заглядывал. В такую даль, где не было места ни человеку, ни зверю. Куда не вела ни одна дорога и ни на единой лодке туда было не доплыть. Тем, кто обитал в той дали, важен был лишь язык молений, ибо ни один другой в их царство не проникал.

Однако, не успел командир произнести и слова, как «Зубрав» поморщился. Затем он подскочил на месте, но вскоре вновь упал с ног на землю. Гримаса боли исказила безглазое лицо. Катаясь по траве, он изгибался длинным луком. Не в силах преодолеть боль, тварь принялась избавляться от конечностей. Те шлёпались о землю, а новые Боровой отращивал в ту же секунду, однако вопль, страшный и чужой, не давал обмануться — страданий чудища это ни пяди не умаляло. Загребая ртом и новыми конечностями, что падали вниз вослед старым, Лихо отползало всё дальше. Огласив окрестности яростным криком, оно обернулось Кухарем. Муки это, вероятно, не прекратило, так как Круве Войчич, найдя руками бороду, первым делом принялся остервенело выдирать из неё волосы. Чудовище рвало зелёной слизью и обломками костей, но легче, по всей видимости, не делалось. Ударившись хребтом о рыжий ствол сосны, тварь обернулась девицею. Голой и совсем юной. Затем другой. И третьей. Все воплощения разбрасывались кругом кожей, рвотой и волосами, но яд, выпитый Зубравом, не давал Лиху усидеть ни в одном из тел надолго. Разбавив четыре конечности ворохом своих собственных, Леший пытался теперь вырваться из человеческого тела. Изуродованные бывшие оболочки не отпускали его, но и отравленная своя собственная едва ему подчинялась. Чудовище выло от злобы.

— Веретник!!! Веретнииик! — в гневе он взывал к уже умершему врагу. — Никто не вспомнит твой род! — чудовище задыхалось, отползая. — ОН смоет гнусь людскую! Туда, где ложно зародил! А-А-А!

Опираясь на колено здоровой ноги, сжав нож в руке, Бреган поднимался. Лихо принялось отступало: ворожейского ножа, смоченного ядовитой кровью, оно боялось как тьма боится рассвета. Командир выбрался из круга. Чудовище принялось отступать чуть живее. Привлекло оно для хода все оставшиеся пальцы, коих уцелело ровно пять. Ослабшие и подёргивающиеся, они отволакивали измученное тело прочь от командира, цепляясь за стволы.

Бреган же яд не принимал, но ослаб так, что едва выделялся удалью на фоне своего врага. Он молча преследовал Лихо, что также молча удалялось. Наконец, оставив командира на пятьдесят шагов позади, Боровой припал к земле. Кусками и горстьми полетела она вверх и, ударяемая о сосновые стволы, осыпалась. Оставив за собой лишь кратер, чудище исчезло.