Рывок 8 (1/2)

***Темно. Холодно. Чертовски больно.

Руки саднит от каждого движения. Ремни натирают кожу. Вероятно, будут язвы.

Нил не понимает, сколько времени прошло. Не видит, потому что его заперли в комнате, где нет света. Не понимает, потому что сбился с ощущения времени, вместо этого сосредоточился на другом — на том, как бы выбраться отсюда.

Как глупо, вновь приходит к этой мысли Нил. Как нелепо и легко их поймали. Как же просто их вернули в Академию. Всю дорогу причитали о том, что переживали, когда обнаружили пропажу, что негоже неподготовленным Послушникам спускаться в Нижний ярус. Опасно ведь. Ощущение грубых рук на плечах до сих пор не отпускает. Ни он, ни Эндрю не противились, когда их тащили обратно. Но Просветители всё равно ни на мгновение не размыкали пальцев.

Их забота, о которой они всё бормотали по пути, разбилась, рассыпалась об белоснежный чёртов кафель, когда двери Академии захлопнулись. Когда Нил ощутил знакомый удар коленей об холодный пол, опомнился, что вернулся. Ухмылялся. Горько и насмешливо, за что схлопотал пощёчину. Но он не противился. Как и Эндрю.

Тот заметно дёрнулся в сторону Нила, когда прозвучал шлепок, когда щёку зажгло от чужой тяжёлой ладони. Но нельзя было выдавать непослушание. Они и без того заслужили наказание за побег. Большего себе позволить нельзя. Нил надеялся, что Эндрю прочитает это в его глазах. Ведь не хватало ещё, чтобы кто-то из них пострадал. Слишком рано. Ведь они только-только ощутили привкус счастья на губах.

Нил был готов к тому, что их уведут. В энергетическую комнату, в лечебную. Куда угодно. Но ударом стало то, что их разделили. И теперь, сидя в тёмном пустом помещении вот уже не пойми сколько времени, Нил не знает, что происходит. Ни с ним, ни с Эндрю. Его не пытают, не тянут силу, не вводят иглы под кожу. Нил надеется, что с Эндрю то же самое.

Сидя в неизвестности, дёргая ремнями на кресле, Нил унимает рвущееся наружу беспокойство. Всё в порядке, старается себя убедить. Они всего лишь спустились в Нижний ярус. За такое, помнится ему, не лишают крыльев.

Нил не слышит ни звука. Даже его собственные движения глохнут, теряются в темноте. Отчего в моменте начинает казаться, что он исчез. Или придумал всё вокруг, а теперь наконец иллюзии рассеялись. Пытался выпустить энергию, чтобы создать хоть каплю света, но, похоже, кожа у этих ремней непростая. Вероятно, из того же материала, как и перчатки Эндрю.

Эндрю. Нил надеется, что он в порядке. Верит в это. Проглатывает кислое чувство, заталкивает переживание поглубже и, начиная тихо мычать себе под нос мелодию, которую перенял у Натали, принимается вспоминать. На губах всё ещё отчётливо чувствуется вкус Эндрю. Липкое пятно на форме позорно засохло и осталось там. Но Нил на это лишь усмехается, отчего-то растягивается в улыбке и, дёргая руками, чтобы напомнить себе о боли, доказать, что всё ещё реален, продолжает думать.

Представляет, как снова поцелует Эндрю. Как прижмётся к крепкому плечу, укроет его крыльями. Как эхом будут звучать их шаги в унисон с переполненным счастьем сердцем, когда они снова будут бежать по металлическим дорожкам Нижнего яруса.

Из размышлений его вырывает свет. Яркий, выжигающий глаза. Нил жмурится, вжимается в кресло позади себя и чувствует, что продолжает глупо улыбаться.

— Послушник Нил нашёл что-то весёлое в своём положении? — голос Просветительницы оказывается ему знакомым.

Нил приоткрывает глаз и натыкается на струящиеся чёрные волосы, что спадают с плеч Лолы. Просветительница Лола, верно. С её противно нежным голосом, причитаниями и неприкрытым отвращением на лице.

Нил поджимает губы. Молчит. Не видит надобности отвечать ей. Она не поймёт, отчего ему так весело. Вместо всего склоняет голову в сторону и испускает смешок. Надеется, что тот звучит достаточно издевательски.

— Говорила ведь, — бормочет она, покачивая головой, и обходит кресло, теряясь где-то за спиной Нила. — Что разговоры с Грешницей ни к чему хорошему не приведут. Очернила она душу твою. Ох, как горько!

— Натали здесь ни при чём, — рявкая, затыкает Просветительницу, снова начиная дёргать руками, словно вспоминая о том, что ему нужно высвободиться. — Чист я, чист. Душа готова служить Прародителю, молить его величие. Готов целовать ноги Гласа Ичиро. Не видите вы этого, Просветительница Лола?

Он понимает, что разражается смехом, когда женщина вновь вырастает перед его лицом. В глазах её видит своё отражение. Улыбку, от которой хочется смеяться сильнее и сильнее, свой собственный уверенный взгляд. Может, самоуверенный, но отчего-то Нил знает, что он сильнее всех. Наверное, потому что так когда-то сказала Натали.

— О чём и говорю, — цокает она, складывая руки на груди, и даже не старается больше притворяться тошнотворно заботливой. — Гниёшь изнутри. Иначе зачем тебе, крылатому, бежать вниз? Едва крылья отрастил и снова решил утонуть в грехе?

— Что с Эндрю? — выплёвывает он, на что Лола скучающе осматривает его с ног до головы, цокает и закатывает глаза.

— Послушник Эндрю ждёт решения о своей судьбе. За непослушание нужно платить, Нил.

Горло сжимается, выдох застревает где-то там, пока в груди холодеет. По коже расползаются мурашки, от которых тело тут же начинает мелко потряхивать.

— Какое решение? — Нил слышит, как предательски ломается его голос, когда дёргается вперёд, намереваясь разорвать эти проклятые ремни.

— Об очищении или забвении, — Лола растягивает губы, весело усмехается и, заглядывая в глаза Нила, сладко проговаривает. — Понимаешь, послушник мой милый, не всякая сила может служить. Послушник Эндрю заведомо был опасен для нас. Для Церкви, для ангелов. Помнишь ведь, что память — это грех? Как завещал Прародитель, Нил?

Нил поджимает губы. Молчит, упрямо всматриваясь в её глаза. Видит, как плещется в них наслаждение, а довольная улыбка подтверждает — Лоле в удовольствие ковырять его.

— Как он завещал, Нил? — с нажимом требует она и, впиваясь отросшими ногтями в его руку, оставляет болезненный, глубокий след.

— Последовать за ним, отказаться от прошлого и начать жизнь заново, в служении ему, в чистоте и любви ко всему миру, — не задумываясь, выдаёт Нил, чувствуя, как давно заученные слова теперь кажутся ему такими незнакомыми, тяжёлыми на языке.

— Верно, Послушник Нил, — она гордо усмехается, похлопывает по оставленным царапинам и отшатывается. — Ведь есть в тебе оно. Потенциал служить. Не просто же так тебя взращивали в стенах Академии. Жаль только, не до конца научили ценить данное тебе благословение.

Нил не сразу понимает, что в её пустых словах наконец появляется смысл. Но когда улавливает, то замирает и, чувствуя укол в груди, дёргается, чтобы добраться до Лолы.

— Что ты имеешь в виду? Как взращивали? Кто?! — Нил не узнаёт свой голос. Никогда прежде он не звучал так злобно, как сейчас. Никогда раньше не оставлял настолько глубокие ссадины в горле, наполняя рот привкусом крови.

Тяжёлая металлическая дверь снова хлопает. Но Нил не собирается отрываться от во всю улыбающейся Лолы, чтобы посмотреть, кто пришёл. Он сжимает зубы, скрипит ими друг об друга и дёргает руками, восклицает:

— Кто?! Скажи мне!

— Лола, — голос Просветителя Стюарта окатывает ледяной водой. Нил зыркает в его сторону, встречаясь с абсолютно ровным лицом, и чувствует, как надежда зарождается в груди. — Ступай. Я разберусь с Послушником. Великий Глас принял решение насчёт непослушных.

— И какое же? — хищно, слишком ярко улыбается Лола, облизываясь так, словно сожрала самый вкусный кусок мяса. Из гнилой тарелки.

— Для одного очищение, для другого забвение, — его губы изгибаются в мягком жесте, который, вероятно, полностью удовлетворяет Лолу, которая тут же отзывается радостным урчанием и, желая удачи, послушно покидает комнату.

Нил впивается глазами в Стюарта. Ищет на его лице знакомые черты, надеется, что тот здесь. Но Просветитель отчего-то тупит взгляд в пол, даже когда оказывается к нему вплотную.

— Что значит очищение и забвение? Что с Эндрю? — пробует Нил, понижая голос. Он слышит, как сбивается темп его сердца, замечает, как вопросы застывают в воздухе, словно давая понять, что на них Нил не получит ответа.

— Говорил же я тебе, — Стюарт шипит, запускает пальцы под ремни, начиная отстёгивать Нила от неудобного кресла. — В последний раз вступлюсь. Более не смогу. Не нужно было показывать тебе ту комнату.

— Скажи мне! — прерывает его Нил, выдёргивая руку из хватки тугой кожи.

Просветитель усмехается. Тихо, но так искренне, отчего где-то внутри Нила начинает ныть. Настойчиво, интенсивно, отдаваясь злостью за неуместный смех.

— Неугодных лишают единственной гордости, — шепчет Стюарт, принимаясь высвобождать вторую руку Нила. — Вырывают крылья. И ссылают в Нижний ярус. Наказывают за непослушание, окунают в самую грязь. Не могут полностью лишить ангельской силы, которая кипит в душе, а не в крыльях. И память стереть во второй раз боятся, — когда раздаётся щелчок расстёгнутого ремня, Нил тут же прижимает саднящие запястья к себе и, хмурясь, пытается поймать взгляд Стюарта. — Ведь знают, что есть шанс, что не удастся. И в Нижний ярус спустится не ангел, а монстр. Который начнёт терять свои человеческие черты, не вспомнит, что когда-то был избранным, и от обиды будет кидаться на других.

Нил вжимается в спинку кресла, распахивает рот, словно пытаясь что-то ответить. Но слов вновь не находится. Будто бы он разучился говорить. Он непонимающе смотрит, всматривается в ровное лицо Просветителя и хмурит брови. Смысл признания отдаётся ударом в живот, отчего к горлу подступает рвота.

— Это называется забвение, — продолжает Стюарт и наконец поднимает глаза на Нила. Мягкие по краям, но печальные на глубине. — Очищение — это то, что приготовлено для тебя. Будут капать на мозг, заставят слушать, слышать, молиться. Заставят использовать силу раз за разом, пока не иссякнешь. После этого ангел восстанавливается слишком долго. Едва может есть, говорить и думать.

Нил слышит, как сбивается его дыхание. Он прижимает руки к груди, начинает качать головой, широко распахивая глаза, и, чувствуя, как внутри всё обрывается, почти бормочет что-то, что очень похоже на мольбу.

— Она хотела, чтобы они перестали взращивать из тебя оружие, — улыбка Стюарта искажается болью, дрожит в уголках, когда он, доставая что-то из кармана, понижает голос. — Потому пошла против. Заслужила забвение, ведь нельзя отпускать тех, чья сила может вредить извне.

— Мэри? — имя само срывается с губ Нила, разбиваясь об кафель. Что-то неуловимо знакомое чувствуется на языке, что-то, что тоской проезжается по груди.

Стюарт не отвечает. Он вкладывает в руку Нила что-то холодное. Опуская глаза, он различает свою именную табличку, на что непонимающе хмурится.

— Уходите. Ищите безмолвных внизу, — сбито проговаривает Стюарт, хватая Нила за локоть, чтобы стянуть с кресла. — Вырвите себе крылья. Избавьтесь от проклятья и прячьтесь. Крылья не нужны там, в Низах. А память нужна везде.

Нил почти спотыкается об свою ногу, когда оказывается на полу. Видит, как бешено загораются глаза Стюарта, как начинают дрожать его губы, когда он продолжает приказывать:

— Беги. К люку. Прыгай, пока не поймали. Но пообещай мне, Нил, — он понижает голос, на что Нил непроизвольно задерживает дыхание и кивает. — Что рано или поздно я услышу ваш голос. Увижу, как вы заставляете Церковь расколоться. Как оставите царапины, которые оставляли на перилах. Не молчите. Пока есть хоть один звук — вы будете услышаны.

Нил сжимает именную табличку. Надавливает на выцарапанное имя, с упоением замечая неровную линию. Он кивает. Поджимает губы и, чувствуя, как жар разливается в груди, решительно зыркает в глаза Стюарта. Видит проблеск в глазах того, почти улыбается в ответ на его нежный изгиб губ, но сбивается, шепча:

— Где мне найти Эндрю?

— Жди у люка, через который сбегали. У тебя будет десять минут. На больше я не смогу отвлечь. Не используй свою силу. Любое колебание энергии чувствуется.