Взмах 7 (1/2)

***Крылья — это ужасно, заключает Нил. Его спину ломит, сводит ещё несколько дней. Ещё хуже то, что, как бы он ни пытался, не может вспомнить ничего, что происходило в момент, когда они прорезались. Смутно чувствует ласковые касания Эндрю, его шёпот и свои бормотания и мольбу о чём-то. Возможно, просил прекратить страдания, а может, ещё о чём-то.

Ему требуется четыре дня на то, чтобы прийти в себя. Не было сил ни на то, чтобы разглядывать комнату, в которую его переселили. Ни на шалости, даже не было желания огрызаться на надоедливых Просветителей, которые отчего-то стали всё чаще и чаще изводить Нила вниманием и вечными взглядами.

Успокаивало лишь присутствие Эндрю, что каждый вечер приходил к нему в комнату. Молчал, учил, как складывать крылья, чтобы они не мешали, словно давно ходит с ними. Заставляло терпеть изрядно доставшую рутину тихое обещание Эндрю, брошенное вскользь во время завтрака:

— Спина пройдёт — спустимся. Покажу, что едят. Вкуснее, чем здесь.

Всего несколько слов, и мясо в тарелке перестало казаться аппетитным, а боль в спине стала главным раздражителем, из-за которого хотелось выть. Не от того, что лопатки распирало с такой силой, что хотелось лезть на стену, а от того, что было невыносимо ждать. Ждать, когда Нил сможет наконец двигать крыльями без опасения, что упадёт в обморок от боли. Ждать, когда Эндрю исполнит своё обещание.

Нижний ярус никогда не интересовал. Было любопытно, как живут. Правда ли так ужасно, как говорят в стенах Академии. Но спускаться туда не было никакого желания.

Появилось, когда Нил заметил проблеск в глазах Эндрю, его искреннее стремление, когда вспомнил записку. Безмолвных, о которых тот писал. Появилось из-за ощущения бурления в груди, от мысли, что, возможно, он наконец сможет узнать правду. Неважно о чём. Просто о чём-то, что успокоит его, подтвердит, что не кажется всё это.

Через четыре дня, когда Нил гордо раскинул крылья, ни разу не прошипев, когда смог потренироваться вместе с другими крылатыми, Эндрю приказал готовиться. Ночью. После отбоя.

Покинуть стены Академии, оказывается, не так уж и сложно. Никто не следит, хотя всегда было стойкое ощущение, что глаза повсюду. Но когда они спокойно, беспрепятственно пробираются к люкам, через которые крылатые спускаются в Нижний ярус, Нил фыркает. Слишком просто.

Не запрещено спускаться. Просто никто в здравом уме, вероятно, этого не захочет. Да и побег Послушников посреди ночи, тоже не будет поощряться. Потому Нил был уверен, что путь их окажется долгим и изощрённым. Почти разочаровывается, когда приземляется возле металлической лепёшки.

Кривится, слыша скрежет, когда Эндрю поддевает крышку люка и, отодвигая, позволяет Нилу заглянуть в яму. Широкая, глубокая, тёмная и, кажется, бездонная. Нил присаживается, чувствуя дуновение ветра оттуда. Закусывает губу и задумывается. Стоит ли?

Он прищуривается, словно пытаясь разглядеть во тьме что-то. Монстра ли, жителя Нижнего яруса ли — неважно. Что-то, что даст понять, что это не путь в никуда.

— Трусишь? — над ухом раздаётся хрипловатый голос Эндрю, от которого Нил опоминается.

Отрывая взгляд от дыры, замечает, как лицо Эндрю вырастает рядом с ним. Не заметить ехидный огонёк на дне его глаз — просто невозможно. Эндрю явно смеётся над ним, потому Нил не посмеет признаться в том, что его колени и впрямь слегка дрожат. Понять, от чего именно, он до конца не может: не из-за того, что переживает, что их поймают, и уж тем более не от угнетающей темноты, на дне которой может быть что угодно. И тем не менее почему-то перед дыхание спирает, а дерзкая улыбка, которую он из себя вымучивает, чуть дёргается, когда Нил шикает на Эндрю:

— Нет. Ни в коем случае.

Эндрю мычит. То ли согласно, то ли давая понять, что не повёлся на его игру. Он склоняет голову в сторону и, отпихивая Нила в плечо, свешивает ноги в дыру. Эндрю всего на мгновение осекается, заметно напрягая руки, которыми упирается в края люка. Всего несколько секунд он напряжённо всматривается в темноту, прежде чем зыркнуть на Нила и сухо проговорить:

— Плотнее друг к другу.

Эндрю двигает головой в сторону крыльев Нила и, поджимая губы, сигает вниз. Нил подскакивает, непроизвольно вытягивает руку вслед за ним, но вовремя одёргивает себя, напоминая, что Эндрю умеет летать. Сглатывает и, чуть дёргая крыльями за спиной, с трудом сводит их вместе. Нил прикусывает край губы, проводит руками по коленям и, делая пару глубоких вздохов, прыгает в яму.

Он зажмуривается, чувствуя, как едкий ветер ударяет по глазам, а влажный, несколько перегнивший запах окутывает его со всех сторон. Нил чувствует, как его крылья кое-где проезжаются по стенам, отчего приходится сжимать их плотнее. Каждое прикосновение крыла к ржавым стенкам отзывается неприятной дрожью, которая исходит откуда-то изнутри. А когда его случайно врезается во что-то мягкое и склизкое, Нил издаёт тихий писк и сдерживает рвотный позыв.

Он вовремя распахивает глаза. Как раз в тот момент, когда перестаёт чувствовать давление со всех сторон, и когда ощущение с горла пропадают невидимые тиски, и Нил может сделать глубокий вздох.

Воздух здесь другой — это первое, на что он обращает внимание, когда перед ним открывается вид на Нижний ярус. Нил раскрывает крылья и, чувствуя, как его заносит, сосредотачивается на том, чтобы справиться с управлением. И только после того, как его перестаёт качать и земля перестаёт стремительно приближаться, Нил берётся бегать глазами по всему, что видит.

Нижний ярус и похож, и не похож на то, что он представлял себе, когда слышал рассказы о нём. Здесь темно, влажно, воздух мягче, но испорчен всевозможными гадкими запахами гнили, испорченных продуктов и сырой земли. И много-много металла. Дома, кажется, сплющены все в одну общую массу, кое-где прогнившие крыши наезжают друг на друга.

Нил чувствует, как замирает сердце. Не от прекрасных видов, а от понимания — Нижний ярус и правда грязный, как и сказал Эндрю. И тем не менее оторваться сложно.

Нил смотрит, как бегают туда-сюда дети. Видит натянутые верёвки, на которых развешены одежды. Не только голубые, а пёстрые и чёрные, разноцветные и даже странных оттенков.

Ботинки ударяются об прогнивший металл, который, похоже, служит дорожкой между домами, когда Нил наконец опускается. Чертыхается, ударяясь крыльями об дом, видя, как на белых перьях остаётся странный грязный отпечаток. На вид склизкий. Сбросить его невозможно, на что Эндрю едва слышно усмехается и бормочет:

— Потом помоем.

Нил кривится, вздёргивает подбородок и, стараясь сложить свои крылья, как Эндрю, следует за ним. Он слышит, как каждый шаг отдаётся то жалобным скрипом металла, то дрожанием. Начинает дышать через нос, понимая, что дышать здесь просто невозможно. Слишком много ярких ароматов. Например, гнили, о которой всё так кричат на Верхнем ярусе.

Эндрю перед ним идёт уверенно, будто зная, куда вести. Его, похоже, не удивляют ни взгляды, которыми их одаривают, ни то, что всюду висят лампы с огнём. Настоящим огнём. Не ангельской энергией, коими усыпаны вся Академия и Церковь. Эндрю даже не смотрит в сторону ограждения, на котором красными буквами написано «опасно».

Нил тормозит, начиная высматриваться, что скрывается за на вид кажущимся обычным ограждением. Но чем больше рассматривает, тем больше понимает — колючие провода, которые висят на металлических прутьях, мелькают голубой энергией. Ангельской энергией. Насколько это помогает, остаётся только гадать, но Нил уже понимает, что это за место, ещё до того, как вздрагивает. От громкого хлопка, после которого в земле расходится трещина. Зелёное свечение сопровождается облаком точно такого же дыма. Зловонного, гнилистого. От которого Нилу приходится зажать и рот, и нос. И ускориться.

Он ровняется с Эндрю. Чувствует, как мутит, и даже не находит силы на то, чтобы цокнуть в ответ на ехидный взгляд Эндрю.

Они ступают по тесным, грязным улицам, кое-как маневрируя между людьми, чтобы не задеть крыльями. Нил понимает почти сразу — никто из людей не посмотрит на них одинаково. В каждом взгляде прослеживается что-то своё. Но Нил не вздрагивает даже, когда его одаривают ненавистью, не гордится и тогда, когда видит на дне чьих-то глаз неподдельный восторг.

От такого обилия всего он тупит взгляд в прогнившую металлическую дорожку и жмётся к Эндрю плотнее. Это точно странно, но Нил старается не зацикливаться, вместо этого сосредотачивается на том, как поддерживающе Эндрю начинает поглаживать его ладонь. В этом незамысловатом жесте он находит своё утешение, отчего расправляет плечи и решает, что что бы сегодня ни произошло, они со всем разберутся.

— Здесь спокойно, — сухо подмечает Нил, спрыгивая вслед за Эндрю в овраг, в котором раскидывается ещё больше домов, где-то срощенных настолько, что он ловит себя на сравнении их с единым организмом.

Здесь, в грязном Нижнем ярусе, невыносимо воняет. Помимо гнили различаются какие-то животные ароматы, вперемешку со с чем-то, чем несёт иногда от их тарелок в столовой. Но люди, снующие туда-сюда, активно продолжающие функционировать, несмотря на то, что на Верхнем ярусе сейчас ночь, дышат как будто в унисон. Кажется, плевать абсолютно на множество дыр, из которых вот-вот ринутся монстры, всё равно на прогнившие дома, на то, что тем, наверное, не известно, какое время суток там, наверху. Потому что сюда, вероятно, совсем не попадает солнце.

Нил косится на Эндрю, скользит по его коже и выдыхает, когда наконец понимает, что все смертельно бледные Ангелы непременно с Нижнего яруса. Он поднимает свои руки, подставляет под огонь в лампе, висящей над дверью одного из домов, и старается понять, насколько бледен сам.

— Пока спокойно, — отзывается Эндрю и тормозит, вероятно, замечая, что Нил замешкался и увлёкся рассматриванием себя. — Патрулируют здесь. В прошлый раз видел. Много крылатых. Просветители, Послушники. Ловят.

— Монстров? — хмыкает Нил и, сжимая кулаки, решает вернуться к оттенку кожи позже. Когда будет чуть больше света.

Эндрю кривит губы, встречается с ним глазами и, прищуриваясь, толкает дверь в какой-то дом, спокойно проговаривая:

— Ангелов.

Нил зыркает на него, непонимающе хмурится и, пересекая порог, встречается со смехом, стуком дерева об дерево. В нос ударяет аромат чего-то терпкого, тусклое освещение едва ли горящих ламп вынуждает напрячь глаза, чтобы разглядеть хоть что-то.

Он непроизвольно сжимает свои крылья, а когда понимает, что все разом стихает, как только множество пар глаз впиваются в него, замирает. Чувствует, как каждый присутствующий в этом заведении, что так напоминает ему столовую — такую же переполненную, кишащую запахами и посудой, принимается пробираться ему под кожу. Их глаза, сверкающие даже в полумраке, перекошенные лица то в улыбке, то в отвращении, отчего-то заставляют его отшатнуться. Отчего-то кажется, что ещё немного, и кто-то из грузных мужчин, что крепко сжимают в своих ручищах деревянные кружки, ринется к ним. Чтобы схватить.

Нил вздрагивает, когда ощущает у себя между крыльев руку Эндрю, что невесомо проходится по форме. По этому чёртовому яркому куску ткани, что здесь, кажется, абсолютно ни к месту. Нил впивается пальцами в своё плечо, сжимает форму и, слегка оттягивая от своей кожи, почти шипит от желания скинуть её. Оказаться голым перед множеством глаз, вероятно, будет куда лучшей затеей.

— Что пришли? — громкий стук об стол разбивается о рычащий голос мужчины откуда-то в углу столовой. — Детей здесь нет. Не ходят в такие заведения. Не доросли ещё.

От гадких посмеиваний, от пронзающих, переполненных разнообразными оттенками глаз Нилу становится не по себе. Закусывает губы, но всё равно делает шаг внутрь, хмуря брови. Он заставляет себя расправить плечи, пытается изобразить подобие улыбки, но сбивается, слыша, как другой мужчина, сидящий за другим столом, шипит:

— Нет здесь детей! Вообще нигде нет. Хватит их таскать. Вот же ж гляньте, — тот взмахивает широкой рукой, удар которой, наверное, будет слишком болезненным. — Заявились. Наглые какие. Не место вам здесь! Валите в свои чистоты!

Его подбадривают согласными возгласами, смехом и подначивающими постукиваниями по столу. Нил кривится, делает глубокий вздох, чтобы объясниться, но, видя, как Эндрю, оставаясь всё таким же безмятежным, просто качает головой, проходя внутрь, сдувается.

Под всеобщее шипение он следует за Эндрю, который, сжимая свои крылья за спиной, выглядит во всём этом хаосе как самый спокойный остров из всех. Как заброшенная мастерская, как трещина в полу. И Нилу остаётся просто плыть за ним.

— Изверги, — продолжает мужчина в углу, после того как осушает свой стакан. Вытирает резвым движением пену с губ и, зыркая на Нила так, как будто обвиняет именно его во всём, рявкает: — Вырываете детей прямо из рук. А потом, как мусор, скидываете сюда. Поломанных, не помнящих, кто они есть! Так ваш Прародитель завещал?

Нил встряхивает головой. Быстро, не думая. Хмурится, чувствуя, что не находит ни одного слова, чтобы ответить. Не знает, как оправдаться, но отчего-то кажется, что обязан. Язык щиплет от извинений, словно это лично он причастен к тому, о чём говорит незнакомец.

Эндрю дёргает его за локоть и тихо фыркает, словно давая понять, что Нилу не стоит встревать в разговор. А может, и вовсе не нужно обращать внимание.

Нил мнётся, прикусывает щёку и кое-как отрывается от ненавидящих глаз мужчины, что напоследок гадко улыбается ему и бормочет что-то похожее на «трус». Непонятная вина оседает на грудь, как будто тонна кафельных плит из церкви, которые хочется поскорее разбить, растоптать и признаться. Во всём. Что бы то ни было.

Он выдыхает. Расслабляется только тогда, когда садится за стол рядом с Эндрю и прижимается к его плечу. Впивается пальцами в трещины на дереве, с упоением отмечая их огромное множество. Здесь, кажется, нет ничего идеального. Всюду грязь, потёртости, где-то плесень и даже отломанные куски. Тут не пытаются от этого избавиться, но и перекрыть красивой картинкой тоже не спешат.

— Не реагируй, — бросает Эндрю, сжимая его пальцы под столом. Нил косится на него и просто кивает. Принимается рассматривать помещение, как и Эндрю, который что-то или кого-то явно высматривает.

— Что мы тут ищем? — шепчет Нил, чуть склоняясь к лицу Эндрю и заглядывая в его глаза, старается найти на их дне подтверждение. Что всё под контролем, что он не один, кому отчего-то дышится легче, даже несмотря на зловоние, нескончаемую брань мужчин и множество злобных взглядов.

— Хоть что-то, — отзывается он и напрягает плечи, когда раздаётся стук об их стол.

Нил замечает две кружки и пену, что стекает на грязный стол с краёв. Следом морщинистые женские руки, на которых проглядывают крупные вены. А затем яркую улыбку, от которой Нил непроизвольно напрягается. Но только тихо выдыхает, когда видит неподдельное тепло в карих глазах и слышит тихий голос женщины:

— Вы простите, — она присаживается напротив, укладывая себе на ноги деревяшку, на которой расползаются два чётких влажных круга. — Что они так вас. Сами вы ведь дети ещё совсем. Просто терять детей тяжело. Невыносимо совсем. А видеть, как они превращаются в безвольных существ, жутко. Никакой радости от их возращения. Сплошное горе.

Нил бросает взгляд на её грудь, на которой криво висит табличка. «Эббигейл» — вероятно, имя женщины. Нил сводит брови к переносице, зыркает в сторону, чтобы посмотреть на других здесь сидящих, но, замечая, что ни у кого больше нет таких табличек, сбивается. Не именная табличка.

— Вкалывают что-то, а потом смотри, как твой ребёнок страдает. И помочь ведь ничем не можешь, — она покачивает головой, тихо выдыхает и ласково проходится взглядом то по Нилу, то по Эндрю. Задерживается на нём и мягко приподнимает уголки губ. — А ты Эндрю или Аарон? Совсем не отличить.

Нил чувствует, как Эндрю застывает. Ощущает, как подрагивают его пальцы, стискиваются на его запястье, но не спешит высвободиться. Вместо этого расслабляет руку, давая Эндрю цепляться за себя. Нил замечает — Эндрю не дышит, словно боится упустить что-то. Косится на него, видя, как дёргается щека. Тихонько улыбается, чувствуя, как лёгкая зависть щиплет в груди. Кажется, сегодня Эндрю узнает хоть что-то про своё прошлое.

— Эндрю, — хрипло выдыхает он и снова заметно сбивается.

— Эндрю, — тихо повторяет женщина и, растягивая губы в нежной улыбке, качает головой. — Рада видеть тебя, дорогой. Знала, что после всего ты просто так не пропадёшь.

Рука Эндрю вздрагивает. Нил понимает, что сам старается в лишний раз не издавать никаких звуков, впитывая каждое слово Эббигейл, как будто это касается лично его. Эндрю молчит. Угрюмо, слишком громко, чем, наверное, и заставляет её продолжать:

— Не давался просто так. По городу бегал, то догоняя их, то убегая от них, — она посмеивается, но на дне тёмных глаз расплёскивается тоска. — Хватался за них и как умалишённый что-то бормотал, а когда заткнуть пытались, сбежал. Хотела укрыть здесь, спрятать, но всё лепетал Аарон, да Аарон.

— Кто это? — задушено шипит Эндрю, пока лицо его искажается. Глубокая морщинка между бровей, судорожное шевеление губ, на которые Нилу чертовски тяжело смотреть. Он видит, как трещит безмятежная маска на лице Эндрю.

— Твой брат, — понижая голос, бормочет Эббигейл. Она словно перенимает печальное выражение лица Эндрю и, вновь покачивая головой, едва слышно продолжает: — Видела я, как после того, как нашёл его, сдался. Позволил заткнуть себе рот и будто отключился. Жуткое было зрелище.

— Где он? — встревает Нил, когда видит, что Эндрю, явно пытаясь предпринять попытку снова заговорить, проваливается.

Рука Эндрю вновь стискивается. Сильнее, больнее. Но Нил терпит. Вероятно, это ничто по сравнению с тем, как чувствует себя сейчас Эндрю, внутри которого может быть что угодно. Нил справится, если это помогает Эндрю.

Эббигейл молчит. Дыхание Эндрю сбивается, когда он, сдвигаясь, поддаётся ближе к её лицу, открывает рот, чтобы спросить, но почему-то замирает. Опускает плечи и тупит взгляд в стол. Нил чувствует, как догадка царапает грудь, разливается горечью во рту.

— Не знает никто, — невнятно, словно боясь говорить чётче, бормочет Эббигейл. — Сказал, что Эндрю приказал прятаться, пока не придёт за ним. Ангелы пришли за ним на днях, искали. Но Аарона уже не сыскать. Не в этом районе точно.