Взмах 5 (2/2)

Летит отсюда.

Дальше от Академии.

От Нила.

Он перегибается, двигает лопатками, локтями. Словно стараясь взлететь, догнать Эндрю. Но только горько ухмыляется и, вновь оседая на пол, напоминает себе, что он — бескрылый.

***Нил так и не смыкает глаз. Всю ночь бесцельно впирает в потолок. Не думает. Не вспоминает. Только чувствует.

Как обжигает грудь, саднит во рту, как сводит лопатки. Как вздрагивает от каждого странного, слишком пронзительного звука за стенами, на улице. Не пытается разобраться в природе их происхождения, потому что сосредотачивается на облаках. На густых, белоснежных, клубящихся под его потолком, образующих причудливые фигуры.

Поднимается, когда раздаётся первый стук Надзирателя, шипит в ответ на его приказ. Упирается руками в кровать, чувствуя, как неприятно колет его ладонь от шерсти, и дёргает плечами. Спину ломит. Наверное, от того, что он всю ночь провёл в одном положении.

Глаза в пол. Нил всего на секунду поднимает взгляд к статуе крыльев. Желает плюнуть в них, закричать во весь голос о плесени, которую всё никак не уберут у подножья. Но вздрагивает, когда, делая шаг, чувствует, как под лопатками простреливает. Будто Бетси вгоняет ему иглу.

Дыхание сбивает, нос щиплет от слёз, но Нил заставляет себя двигаться дальше. Проглатывает кислое напоминание, что сегодня снова в лечебную комнату. Он потирает свои запястья, скидывая с них ощущение сжатых ремней, морщится, когда отдалённо слышит голос Просветительницы Бетси.

С силой, с нажимом наступает на вертящиеся перед глазами узоры на лестнице. Ругается себе под нос на слишком громкие разговоры между Послушниками. Шипит, когда шелест чьих-то крыльев раздаётся рядом с его ухом.

Нил косится на голубую форму наглого Послушника, который почти вплотную прижался к его плечу. На того, кто продолжает касаться спины Нила своими чёртовыми крыльями со стёклышками между перьев.

Нил оступается, почти перелетает через последнюю ступеньку и, зыркая на безмятежное лицо Эндрю, открывает рот. Выдавливает из себя писк, который должен был быть похожим на «почему?», но просто захлопывает рот. Чувствует, как сердце подпрыгивает к горлу, начинает стучать где-то у него во рту, а в голове циркулирует громкое, радостное «он не ушёл».

Эндрю, слегка закатывая глаза, подталкивает Нила в плечо, вынуждая продолжать идти. Даже когда тот снова пихает его, Нил не может оторваться. Не может перестать рассматривать лицо, не спрятанное больше за чёрным ремнём. На бледной коже и правда, как он и думал, остались следы. Красные, покрытые в некоторых местах корочкой.

Нил ощущает, как на губах разрастается улыбка. Гордая, довольная, но она быстро разбивается об кричащее осознание, которое он тут же выплёвывает:

— Почему ты не ушёл? Почему вернулся? Ты ведь мог…

Эндрю шипит на него, вонзает пальцы в руку Нила и, зыркая, затыкает. Заставляет замолчать, сам ничего не говорит больше, но Нил видит в его глубоких проницательных глазах одно понятное «потом».

Под своей ладонью Нил чувствует что-то мягкое, слегка липкое, но ароматное. Он сразу улавливает сладкий запах сладости. Но посмотреть не удаётся. Эндрю, глядя перед собой, как ни в чём не бывало, сжимает ладонь Нила своей рукой и, наклоняя голову в сторону, бормочет:

— С Нижнего яруса.

Нил, напрягаясь, тут же прячет руку в карман, не заботясь о чистоте формы. Бросает взгляд в сторону, проверяя, не подслушал ли их никто, а после зыркает на Эндрю. Но на лице того не дёргается ни единая мышца, не меняется ни положение бровей, ничего. Только надоедливое крыло снова касается спины Нила и слегка подталкивает.

Нил воспринимает это как обещание. Обещание, что Эндрю всё расскажет и объяснит. А пока ему придётся терпеть. И этот прекрасный аромат, и ощущение, как сладость пачкает его форму. Последнее, конечно, безумно радует. Он даже видит, как тёмное пятно расползается у него на кармане. Но это замечает и Просветительница в церкви, которая велит ему немедленно отправляться менять одежду. Ведь не смеет он ходить неопрятным в чистейших стенах.

Нил в ответ ей лишь улыбается и ласково, нараспев проговаривает:

— Не могу пропустить утреннюю молитву, Просветительница. Не прогоняйте меня, ведь я желаю служить нашему Прародителю, даже в грязной форме.

Слащавая улыбка сменяется ухмылкой, когда он различает гордый взгляд Эндрю среди толпы крылатых. Вздёргивает плечами, выпрямляясь, и замирает.

Боль.

Снова под лопатками. Пронзающая, распирающая. Приходится сжать зубы, тяжело задышать, чтобы избавиться от неё. Только когда он горбится, становится чуточку легче, но перед глазами продолжает рябить.

Только когда Просветительница договаривает последнюю фразу, когда заканчивает петь, Нил всё-таки пользуется её предложением. Сбегает из церкви, почти сбивая с ног Послушников, пока чувствует странное — как в груди распирает, норовит вырваться с самым настоящим огнём.

Боль.

Нил спотыкается, ударяется коленом об ступеньку, когда под лопатками жжёт не меньше. Впивается пальцами в начищенный пол и, стискивая зубы, какое-то время смотрит на дурацкий пол. Только когда справляется с пронзающей болью в области спины, кривится и, набирая в рот слюну, сплёвывает её на кафель.

Довольно улыбается, поднимаясь, замечая, как становится легче дышать.

Он добирается до комнаты, и всё, от чего он так старательно бежал, растворяется. Как будто ничего и не было. Нил проводит пальцами по груди, задевая эмблему, которую рывком снимает и отбрасывает в сторону. С лёгким звоном она ударяется об угол, пока Нил, опускаясь на пол возле кровати, тоскливо смотрит на во всю помятую сладость.

Что бы это ни было, оно всё ещё пахнет фруктами, выглядит не так уж и плохо, но потрескалось в некоторых местах. Что-то вязкое вытекает из неё, отчего пальцы прилипают к вкусности. Нил, прижимая спину к краю кровати, проводит языком по сладости.

На вкус неплохо. Немного приторно и, наверное, слишком для него сладко, но улыбка всё равно вырастает на лице. Откусывает, поджимая плечи к вновь загоревшейся груди, пока старается сильно не усмехаться от мысли, что это Эндрю принёс для него. С Нижнего яруса тащил до сюда, чтобы отдать Нилу.

Нил во всю вылизывает свои пальцы, когда дверь распахивается. Он закатывает глаза, уже готовясь увидеть разъярённого Надзирателя, который будет вдалбливать ему, что нельзя вечно прогуливать занятия. Даже если испачкалась форма, даже если увлёкся едой.

Но на пороге оказывается Эндрю, отчего Нил облегчённо выдыхает и, склоняя голову в сторону, весело, несколько игриво бормочет:

— Крылатые живут ниже.

Но тот только закатывает глаза. Кое-как складывает свои крылья, чтобы пройти. Теперь Нил понимает — эти двери в комнатах у бескрылых слишком малы. Наверное, это и отличает их спальни. В остальном, наверное, всё то же.

Нил сдвигается, давая Эндрю сесть рядом. Тот мнётся, когда какое-то время, под смех Нила, пытается удобно уложить крылья. Зыркает на Нила, когда наконец прижимается плечом к его, обвивая крылом его со спины.

Нил жмётся к нему. Глубоко вздыхает, понимая, что не чувствует этот пронзающий холод, коим была наполнена комната всю ночь. Ощущает, как Эндрю рассматривает его лицо, словно пытаясь разглядеть что-то. И не находит ни капли обиды, которая пыталась разрастить вчера.

— Почему ты вернулся? — всё же выдыхает Нил и, зажимая руку между коленей, поворачивает голову к Эндрю. Натыкается на его глубокие глаза, безмятежные и такие спокойные, какими, наверное, никогда не были.

— Не планировал не возвращаться, — он ведёт плечом, поджимает губы на мгновение, а после, понижая голос, продолжает. — Нижний ярус грязный.

— Зачем ты туда полетел? — Нил хмурит брови, смотрит на руки Эндрю, в которых словно из ниоткуда вырастает бумажка. Кажется, он видел её когда-то.

Эндрю позволяет Нилу взять её. Развернуть, чтобы заметить корявые буквы. Написанные явно наспех, несколько размытые по краям, где бумага уже протёрлась. И тем не менее он различает довольно громкую надпись, от которой в груди что-то замирает:

«Не повинуйся. Ищи безмолвных. Они внизу.»

Проходит большим пальцем по заломам, приоткрывает губы, чтобы повторить вслух, и, закусывая кончик языка, снова сжимается.

Боль.

Перед глазами расплывается, дыхание подпрыгивает и застревает в горле. Нил зажмуривается, но чувствует, как быстро его отпускает, когда перья Эндрю игриво проскальзывают по шее.

— Это, — хрипит Эндрю, голос которого Нил начинает различать только тогда, когда боль окончательно стихает. — Нашёл у себя. Когда очнулся. Почерк мой. Сам себе оставил. Что значит — не знаю. Догадываюсь.

— Видящие, безмолвные, — выдыхает Нил, утыкаясь лбом в своё колено, и, сжимая зубы, старается скрыть от Эндрю, что не может перестать тяжело дышать. Боль. — Кто ещё? Слышащие? Кто они все такие?

— Ангелы, — просто говорит Эндрю. Нил вскрикивает, когда чувствует, как ладонь Эндрю опускается ему между лопаток. Обжигает до мутных пятен перед глазами, до задушенного всхлипа. — Они не стирают память повторно, когда ссылают.

— Куда? — хрипит Нил, промаргиваясь. Он отодвигается от Эндрю, зыркает на него в непонимании и, издавая непроизвольный писк, вновь содрогается.

Боль.

— В Нижний ярус, — Эндрю отдёргивает руку, сжимает в кулак и шепчет. — Вырывают крылья. Клеймят. Заставляют замолчать. О Церкви. О Академии. Я видел. У них следы, — он указывает на свою шею, пока Нил понимает, что плохо улавливает всё, что говорит Эндрю. — Мы должны найти.

Боль.

Нил стискивает зубы, тихо усмехается, но даже сам себе не верит. Кажется, что ему приходится выдавить из себя улыбку, что тут же спадает, когда из груди, вместе со словами, словно вырывается раскалённая игла:

— Я бескрылый!

Нил понимает, что падает, только когда почти ударяется носом об пол. Успевает выставить ладони, в которых тут же отзывается боль. Освежающая, облегчающая, которая помогает чуть притупить ту, от которой выворачивает. Ту, от которой хочется сжаться или убиться.

Он что-то бормочет. Сам себе под нос, но не может разобрать. Слышит, как Эндрю что-то отвечает ему, но всё, на что он способен, это схватиться за протянутую Эндрю руку. Крепко стиснуть пальцы, прежде чем потеряться.