Взмах 4 (1/2)

***Очередной день. Построение. Угнетающая мелодия. Молитва на статую крыльев. Разворот. Шелест одежды и перьев собратьев. И снова заповеди, от которых продолжает тошнить. А хуже всего во всём сегодняшнем утре — это то, что Эндрю плетётся сзади, и Нил не чувствует уже привычное тепло рядом с плечом.

Тот угрюм. Не как обычно, а с толикой чего-то нового, что отражается на бледном, уставшем лице. Нил позволил себе всего мгновение для того, чтобы разглядеть Эндрю, обратить внимание на ставшие ещё более отчётливыми синяки под глазами, на нервное потирание рук. Будто Эндрю вдруг решил избавиться от перчаток, которые носил послушно всё это время.

Ещё хуже, что Эндрю смотрит в пол. Всего раз Нил удостоился его взгляда. И этого хватило, чтобы унять волны тревоги, от которой хотел схватить Эндрю, зажать в какой-нибудь угол и молить подтвердить, что он не исчез. Хватило, потому что за усталостью Нил различил пусть и едва колеблющийся, но всё же огонёк в глазах Эндрю. И, кажется, немое «потом» или «в норме», благодаря которому Нилу стало легче убеждать себя, что оборачиваться каждую минуту на Эндрю необязательно.

Столовая. Странно пахнущая еда. Скрип ножек стула по кафелю. Нил надавливает на спинку сильнее, чтобы оставить след на полу. Проверяет, чтобы заметить белую полосу, и сдерживает улыбку. Это действительно потрясающе — разрушать всю эту напыщенную идеальность, оставлять следы, которые кричат, что везде есть погрешности. Даже если эти погрешности — это он или Эндрю. Неважно. Если не они, то, кажется, Академия сама рушится со временем, а Просветители не всегда успевают затереть грязь, закрасить треснувшую дырку или наконец убрать с подножья статуи плесень.

Нил выдыхает, облегчённо выпускает воздух из лёгких, когда сидеть на неудобном стуле становится легче. Просто от одной единственной мысли — под ним трещина. Он сделает таких ещё сотню, чтобы в глазах не рябило от блеска.

Эндрю уже привычно садится напротив, отчего Нил осекается, замирая с ложкой в руках. Он наблюдает за тем, как Эндрю, всё ещё тупя взгляд, молча принимается ковыряться в тарелке, пока Нилу вновь предоставляется возможность рассмотреть красивое лицо. Синяки, бледная кожа, покраснения под ремнём — всё это сегодня хуже, чем было вчера. Усугубляется молчанием Эндрю. Угрюмым, ощутимым. Будто что-то не так. Тот молчит сегодня иначе, а у Нила не поворачивается язык, чтобы спросить.

Он вздёргивает плечами, отмирая, и, заглядывая в тарелку, напоминает себе, что Эндрю вчера прошёл процедуру стимуляции. Не удивительно, что ему тяжко. Как бы ни храбрился, Стюарт был не прав. Похоже, это для всех кошмар. Просто не все от боли кричат.

Нил стискивает пальцы на ложке и поджимает губы, ощущая, как в горле неприятно саднит. Он вновь косится на Эндрю, вздрагивая, когда видит, что тот смотрит. Уставший, несколько расфокусированный взгляд из-под светлых бровей направлен прямо на Нила, а стул под ним отчего-то снова стал неудобным.

Нил пробует улыбнуться, но проваливается, замечая, как Эндрю кривит губы и испускает тихое фырчание. Тот отбрасывает ложку, что со звоном ударяется о тарелку, и, складывая руки перед собой в замок, поддаётся чуть ближе к лицу Нила. Косится куда-то в сторону, а затем снова зыркает на Нила, прежде чем прошептать:

— Возьмём краску. Разрисуем полы. В коридоре.

Нил осекается, захлопывает, оказывается, открытый рот и сводит брови к переносице. Пальцы начинают стучать по столу, проезжаются по небольшой засечке, которую он продырявил на днях. Нил видит, как разливается огонь в тёмных глазах Эндрю, на который так хочется повестись. Улыбка вновь почти трогает губы, но кислое ощущение в горле, отдающееся сильным ударом в груди, всё портит.

— Нельзя, — бормочет Нил, закусывает губу, чувствуя, как неприятно это слово проезжается по языку.

Ещё хуже сказывается удивлённо вздёрнутая бровь Эндрю. На лице того проступает что-то, что очень похоже на осуждение, от которого Нил тут же старается избавиться, начиная стучать пальцами по столу быстрее. Он понижает голос, поддаётся к лицу Эндрю, почти ощущая, как тот задерживает дыхание. Наблюдает, как тот зыркает куда-то вниз, прежде чем снова заглянуть в глаза Нила.

— Нас поймали. Тебя наказали и…

Эндрю обрывает его громким фырканьем и сжимает зубы, отчего ремень на его лице натягивается. Нил видит, теперь отчётливо различает в его взгляде неприкрытое отвращение, которое подтверждается сухо брошенным:

— И что?

Нил прикусывает кончик языка, впивается пальцами в стол, надавливая на дырку. Он подбирает слова, чтобы те не звучали как оправдание. Почему-то кажется, что Эндрю их не примет. Признание щиплет язык, но звучит оно жалко, отчего Нил опускает взгляд, фокусируясь на крепко сжатых кулаках Эндрю, и выдаёт:

— Не хочу.

Нил решает, что Эндрю воспримет это по-своему. Как захочет. Потому что сам Нил не знает, что имел в виду: не хочет, чтобы Эндрю вновь наказали? Или не хочет опять чувствовать себя гадко, как вчера? Потому что вина терзала его до самого конца. Даже когда он пытался убедить себя, что Эндрю сам этого желал. Даже если тот вернулся, кажется, абсолютно нормальным. Нил всё равно не мог сомкнуть глаз всю ночь, пока в голове циркулировало одно единственное заключение: когда наказывают его — это ничего. Но он не хочет, чтобы кто-то страдал так же, как и он. Тем более такой, как Эндрю. Такой, в ком Нил нашёл своё отражение в этом чёртовом однотипном месте.

Эндрю кривится, его взгляд тускнеет, а затем, когда явно собирается что-то сказать, он осекается. Вероятно, не находит ничего лучше, чем просто сжать кулаки на столе, раздуть ноздри и откинуться на спинку стула. Нил делает то же самое, но разрывает зрительный контакт, стыдливо отводя глаза в сторону. Он всё ещё чувствует, как глаза Эндрю путешествуют по его лицу, кожей ощущает это пронзительное обвинение. Обвинение в том, что Нил струсил.

Сглатывает, когда хочется оправдаться, прошептать что-то о том, что не выдержит, если услышит крик Эндрю. Не выдержит, если они его сломают. Но Нил не произносит ни слова, и Эндрю тоже больше ничего не говорит. Раздаётся лишь его шумное дыхание, рвущееся сквозь злобно сжатые зубы, и тихий стук ложки об тарелку.

Они расходятся. Впервые за последние дни не идут плечом к плечу, но Нил старается не зацикливаться на этом. Пытается не думать о том, что потерял союзника в лице Эндрю лишь из-за своего страха. Бросая мимолётные взгляды на него, Нил надеется, что это пройдёт, что Эндрю избавится от обиды, его лопатки успеют зажить, прежде чем они снова столкнутся с каким-нибудь наказанием.

День паршивый, вот что заключает Нил. Он понимает, что пропускает мимо ушей речи Просветителей сильнее, чем обычно. Осознает это, когда вместо монотонных рассказов о том, как образовался порядок в королевстве, как Ичиро — нынешний Глас Прародителя, смог усовершенствовать работу Церкви, различает тяжёлый вздох Стюарта. Лицо женщины, которая с упоением восторгается нынешними делами, искажается, приобретая ремень на лице, да уставший взгляд Эндрю.

Эндрю стоит через три ангела от него. Его плечи напряжены, глаза опущены в пол, а грудь тяжело вздымается. Нил замирает, замечая, как тот чуть накреняется в сторону, будто бы вот-вот свалится. Дёргается, почти отпихивая рядом стоящего Послушника, но осекается, когда Эндрю выпрямляется, вздёргивает подбородок и усмехается, прерывая Просветительницу:

— Какой великий, — его голос ударяется об высокий потолок и разбивается где-то под ногами Нила, рука которого зависает в воздухе в проваленной попытке ухватиться за Эндрю. — Во всём мире язвы. А ангелы везде? Везде есть этот великий Глас, который передаёт якобы послания Прародителя?

Нил расправляет плечи, зыркает в сторону Послушника, что возмущённо выдыхает рядом с ним и бормочет что-то о том, что Эндрю выскочка. Нил различает ещё волны перешёптываний, но пропускает их мимо ушей, когда видит, как Эндрю на мгновение зажмуривается. В груди расползается беспокойство, ноги напрягаются, готовясь в любой момент сорваться с места, схватить Эндрю и бежать. За такое положено наказание. Нельзя сомневаться в Гласе.

— Ох, дитя моё, — аккуратно, тихо проговаривает Просветительница и покачивает головой. Её руки складываются на груди, а тошнотворная улыбка тут же занимает своё место на гладком лице. — Понимаю твоё негодование. Но какое дело тебе, милый, до того, что происходит в других местах? Ты живёшь здесь и сейчас. Нигде в мире не придумали спасения лучше, чем у нас. Всё благодаря Великому Гласу и благословлённым землями Прародителя. Ведь именно на нашем острове он родился, именно наш остров первый поднялся в небо.

Нил слышит чей-то смешок где-то сбоку. Но когда поворачивает голову, натыкается на спокойные лица Послушников. Хмурится, пока различает треск кожи на перчатках Эндрю, и задерживает взгляд на девушке — блондинке с тёмными глазами. На секунду, когда та зыркает в сторону Нила, ему мерещится понимание и насмешка, но всё это меркнет, когда послушница шикает на него и велит развернуться.

— Сомнения — это неплохо, — продолжает Просветительница, не отрывая спокойных глаз с Эндрю, который снова словно сжимается. Нил не понимает, но отчего-то в груди разливается беспокойство вместе с желанием увести Эндрю отсюда. — Но у вас нет причин сомневаться, Послушник Эндрю. Как и у любого другого обитателя нашего Королевства. Глас Ичиро сделал всё, чтобы мы не переживали о том, что происходит в других странах, чтобы не беспокоились о нападениях монстров. Только у нас к Низам относятся с почтением. Только у нас им позволено посещать нашу Церковь и молить об очищении.

Гул проходится по учебной комнате, но Нил больше не слушает. Ни Просветительницу, ни согласные, радостные восклицания о том, как велик их Глас. Всё внимание забирает Эндрю, что, вывернув голову в сторону, зыркает на него поверх поджатого к щеке плеча. Нил стискивает зубы и кулаки, медленно кивает, потому что, кажется, Эндрю задаёт какой-то вопрос. Возможно, «заметил?» или «ты тоже не веришь?». Нил не улавливает смысл, но ясно понимает, что должен согласиться с уверенностью в уголках глаз Эндрю.

Нил не смеет первым разорвать зрительный контакт с Эндрю, потому что иначе лишится этого ощущения опоры, тепла в ледяных стенах. Если отвернётся, то в груди перестанет что-то бурлить, и пальцы больше не будут тянуться к нему. Чтобы коснуться, заправить неровную прядь за ухо, провести по синякам и ссадинам на лице.

Но Эндрю делает это. Он проезжается странным взглядом по Нилу, зажмуривается и, опуская плечи, отворачивается от него. Глаза в пол, и Нил снова слышит противный голос Просветительницы, которая бормочет заученный текст, не сбиваясь ни на секунду.

Когда всё заканчивается, Нил спешит к Эндрю. Чтобы поговорить, расспросить, что тот имел в виду, но теряет его в потоке. Спина, которую Нил легко мог отличить среди других, просто растворяется в толпе. И Эндрю нигде его не ждёт, отчего Нил оступается и замирает посреди коридора. Он растерянно моргает, словно всё ещё надеясь разглядеть Эндрю, но когда последний ангел скрывается за углом, Нил понимает, что он один. И всё же Эндрю так ещё и обижается.

Дальше можно вернуться в комнаты. Наверное, Эндрю туда и пошёл, но отчего-то в животе неприятно стягивает от разочарования, что тот лишил Нила возможности прижаться к его плечу. Эндрю не обязан ходить с ним всегда, напоминает себе Нил, но тоскливая мысль о том, что он надеялся, что теперь с ним рядом будет кто-то, догоняет и взращивает в груди кол. Который тут же отдаётся жгучей болью и пощипыванием в глазах.

Нил заставляет себя двигаться, крепко сжимает кулаки и, делая глубокий вздох, отбрасывает мысли об Эндрю. Вместо этого возвращается в воспоминания о комнате с крыльями, которая снилась ему в те урывистые пару часов, что он смог поспать сегодня.

Разберётся с Эндрю позже. Тот никуда не денется, так решает Нил. Он надеется, что тот не рассыпается, не исчезнет к моменту, когда Нил вернётся в комнату. Сейчас, расталкивая в груди обиду и переживание, Нил цепляется за непреодолимое желание получить хоть каплю ответов.

Когда он добровольно приходит в церковь, в которой в это время обычно никого нет, Нил надеется застать там Просветителя Стюарта. Тот всегда либо здесь, либо трётся в лечебной комнате. Нил мог бы напрямую, внаглую прийти к залу с крыльями, но здравый смысл взыграл громче, напоминая ему, что путь Послушникам туда закрыт, и вместо Стюарта он вполне может наткнуться на грубые руки Надзирателей.

Мутить отчего-то начинает ещё на подходе к церкви. Сладкий запах трав, воска и чего-то ещё ощущается вязкой горечью во рту Нила, и свет в коридоре выдавливает глаза. Но он всё равно толкает дверь, мысленно решая, что соврёт, скажет, что хотел помолиться, если наткнётся не на Стюарта. Которому, наверное, тоже не стоило бы доверять. Но почему-то кажется, что он — последний шанс на то, чтобы разобраться.

Церковь встречает привычным холодом, эхом от хлопнувшей двери и пением. Девичий тоненький красивый голос достигает Нила быстрее, чем он успевает сообразить — белоснежная вуаль на Грешнице откинута в сторону, её хрупкие плечи поджаты, а голова поднята к потолку. Туда, где за стеклом различается чистое небо.

Грешница не произносит ни слова, тянет голосок так, что церковь будто бы переполняется её мелодией. Нежной, сладкой, звенящей в тишине пустого зала. Тягучая мелодия, пронзительная и такая печальная, разбивается об стены и осколками впивается в Нила, который только сейчас понимает, что не может оторваться от ужасных крыльев.

Ноги медленно двигаются по кафелю. Нил старается шагать как можно тише, задерживает дыхание и непроизвольно тихо-тихо мычит вместе с ней себе под нос. Он не знает, что это за песня, но почему-то она кажется ему чересчур знакомой и родной. Понятной его сердцу.

И как бы не хотелось, чтобы мелодия не прекращалась, как бы Нил не желал слушать и слушать, наслаждаться трепетом, которым наполняется его грудь, всё заканчивается. Как только он оказывается рядом с Грешницей, её тоненький голос смолкает. Некрасивые крылья складываются за спиной, а тоненькие плечи сжимаются ещё сильнее.

Нил почти открывает рот, чтобы умолять её продолжить, но девушка сдвигается, скидывая с себя вуаль, и разворачивается. Её лицо, что весь год было окутано тайной для Нила, разглаживается, когда Грешница склоняет голову в сторону и аккуратно улыбается, только слегка приподняв уголки губ.

Она красива, вот что решает Нил, когда начинает бессовестно рассматривать девушку, которая отчего-то не прерывает его и позволяет. Грешница — молоденькая девушка, наверное, если бы Нил знал свой возраст, то смог бы предположить, что они ровесники. Тёмные глаза, выделяющиеся на бледном лице, обрамлены почти белёсыми ресницами. А когда та вновь наклоняет голову, Нил цепляется за то, как почерневшие кончики волос касаются её плеч.

Нил поджимает губы, на языке образуются извинения. За то, что прервал, за то, что думал, что за такими ужасными крыльями непременно должна быть некрасивая девушка. Но Грешница, словно считывая всё потаенное на его лице, тихонько встряхивает головой и шёпотом тоненько проговаривает:

— Я так рада, что ты пришёл.

В глазах её проблескивают то ли слёзы, то ли радость. Нил не понимает, но всё равно кивает ей, пытается скопировать улыбку, но только хмурится и шепчет:

— Я случайно. Не хотел прерывать. Ты…

Он сбивается, не находит ничего, что мог бы сказать, чувствуя, как тяжелеет язык. Поджимает губы и наблюдает, как Грешница улыбается ярче, обнимает себя за плечи и продолжает, не отрывая своих сверкающих глаз от Нила:

— Хотел. Я чувствовала. Как ты смотришь. Я знала, что ты придёшь. Рано или поздно. Потому что ты видящий.

Нил сводит брови к переносице, старается не бросать взгляд за спину девушки, лишь бы не смущать её. Ведь он и впрямь провёл слишком много времени за рассматриванием её ужасных крыльев. И раз она чувствовала, то, должно быть, Нил обязан извиниться, но выдаёт другое:

— Видящий? Мы все видящие. А ты… Ты действительно всегда стоишь тут? Тебе не одиноко? Почему ты здесь? Ты ведь обычный ангел. Послушница, как и мы.

Грешница разражается звонким смехом и присаживается на подножку у алтаря, начиная водить тоненькими пальцами по плечу. Её глаза затухают, и Нил крепко сжимает кулаки, мысленно коря себя за то, что сделал это. Заставил её померкнуть.

— Одиноко, — бормочет она и, укладывая щёку на острое плечо, смотрит куда-то вдаль церкви. Сдвигается, будто бы давая Нилу место, чем тот пользуется.

Он поджимает колени ближе к себе, чтобы не касаться девушку, которая, кажется, вот-вот рассыплется, если он случайно заденет её. Грешница вновь начинает тихо мычать мелодию себе под нос, покачиваясь из стороны в сторону, а после умолкает, не допев, и зыркает на Нила.

— Спроси, какое моё наказание, Нил.

Нил горбится, чтобы смотреть ей прямо в глаза, также наклоняет голову и мысленно отмечает, что Грешница откуда-то знает его имя. Наверное, раз она стоит тут каждый день не пойми сколько времени, она, должно быть, знает всех Послушников.

— Как твоё имя? — вместо этого спрашивает он.

Девушка осекается. Её пальцы замирают на плече, и судорожный выдох срывается с потрескавшихся губ, превращаясь в что-то похожее на всхлип. Когда она отвечает, голос её звучит задушено, и Нилу кажется, что он видит, как в глазах Грешницы снова образуются слёзы: