Взмах 3 (2/2)
— Послушники обязаны посещать занятия, — чётко проговаривает он, обращаясь отчего-то не к Нилу, а строго всматриваясь в Эндрю. — Здесь вам делать нечего и незачем. Вы испортили стены! Ты, Послушник Эндрю, продолжаешь позволять черни расползаться в душе! Так никогда не отрастишь крылья. Ты избран служить Прародителю, но вместо этого приходится ловить тебя за греховностями!
— Просветитель, Послушник Эндрю… — Нил собирается оправдаться, вступиться за Эндрю, чувствуя, как язык обжигает от «это я виноват» и «да отвалите вы», но резкий толчок в живот его затыкает.
Он опускает глаза туда, где Эндрю снова и снова впечатывает локоть в него. Затыкает. Не даёт защитить. Отчего Нил издаёт выдох. То ли смиренный, то ли благодарный. А может и недовольный, ведь отчего-то в груди неприятно тянет, а тошнота так и норовит вырваться с потоком ругани. На Просветителя, который обхватывает Эндрю за плечо и, дёргая на себя, зыркает на Нила:
— Отправляйтесь в комнату, Послушник Нил. С вами разберутся ваши блюстители.
Он не даёт ответить, а Эндрю всего на мгновение оборачивается. Чтобы скользнуть спокойным, смягчённым взглядом по нему, прежде чем сдаться в руки Просветителя.
— Эй! Куда вы его тащите? — Нил срывается с места, слыша, как шаги совпадают с бешеным темпом его сердца. Он тянет руку, чтобы схватить Эндрю, сбивается в дыхании и почти просит пощадить его.
— Растить крылья, — рыкает Просветитель, вынуждая Нила замереть.
Ноги впиваются в подошву, прирастают к полу. Будто это его сейчас готовят к казни. Будто всего лишь одно предложение выбивает из лёгких весь воздух. Он старается. Пытается заставить себя двигаться, но колени не гнутся. А силуэт Эндрю размывается всё сильнее и сильнее. Нил успевает поймать его крошечную ухмылку, которая, вероятно, даже могла ему померещиться, прежде чем Просветитель утаскивает Эндрю. В сторону злосчастного коридора. В конце которого эта ужасающая дверь. Куда Нил ни за что не желал бы соваться.
Нил запускает руку в волосы. С силой оттягивает пряди, чувствуя чуточку успокаивающее жжение. Стучит ногой по полу, пока внутри происходит нечто: его подначивает пойти за Эндрю. Чем поможет? Непонятно. Но одна только мысль о лечебной комнате превращает его тело в непослушную груду костей и мышц.
Перед глазами мелькают образы. Ремни, стеклянные стены. Картина Прародителя. Он слышит собственный крик, который разбивается об мольбы прекратить. И в горле становится сухо. Грудь наполняется леденящей тяжестью, когда вместо себя на этом кресле он видит Эндрю. Крик его превращается в писк, вынуждая Нила двигаться.
Он тормозит лишь для того, чтобы обернуться. Делая несколько глубоких вздохов, возвращается к мастерской. Нил проходится взглядом по измалёванным стенам, чувствуя отдалённое тепло, от которого тут же саднит в груди. Хватается за ручку и дёргает дверь на себя. Громкий хлопок.
Нил несётся по пустому коридору, изредка встречая крылатых, которые кидают на него явно заинтересованные, а может, и осуждающие взгляды. Ноги сами несут к злополучной двери. Нил видит её образ ещё до того, как та действительно вырастает перед лицом. Но когда сталкивается с уродливым бежевым цветом, замирает.
Дыхание слишком громко звучит. В голове, вокруг. Отражается от сжимающих стен, разбивается об пол. Нил сглатывает и, стараясь заглушить свои тяжёлые вздохи и колотящееся сердце, прислушивается.
Голос Просветительницы. Леденящий, нежный. Жуткий, мягкий. Успокаивающий, приходящийся под самой кожей. Та воркует над Эндрю. Нил улавливает его имя раз или два. Тянется к двери, но замирает.
Сглатывает, заставляя себя прекратить дышать. Слышит удар шприца об железный лоток и чувствует, как начинает скручивать его желудок. Тошнота подступает к горлу, пока он готовится. Нил зажмуривается, закусывает губу и ждёт. Первый крик обычно самый громкий и болезненный.
Но тишина.
Он слышит шаги Просветительницы, различает её тихую похвалу. И своё бешено бьющееся об грудную клетку сердце.
Всё окончательно смолкает. Даже голос Просветительницы Бетси не слышно. От тишины пищит в ушах. Нил слышит шелест одежды, когда опускает руку, и непонимающе хмурится.
Эндрю не кричит.
Поворачиваясь ухом к двери, Нил почти жмётся к нему, чтобы слушать внимательнее. Но где-то едва-едва улавливается шуршание бумаг Просветительницы, её тихое мычание под нос. И ничего больше.
Нил сбивается. Проводит пальцами по железной двери, обжигаясь об её холод, и надавливает. Будто пытаясь попасть внутрь, чтобы узнать, что происходит. Что делают там с Эндрю.
— Что ты тут делаешь? — Нил отскакивает от двери, когда слышит знакомый голос сбоку. Он вытирает руки об форму, будто пытаясь скрыть следы преступления, и, поджимая губы, смотрит на Просветителя Стюарта. — Добровольно пришёл на стимуляцию? Не верю.
Тихое посмеивание мужчины отдаётся горечью и уколом в груди. Нилу не смешно. Тошно. К горлу подступает желчь, которая норовит вырваться либо язвительным комментарием, либо криком.
Он упрямо молчит. Снова прислушивается к происходящему в лечебной комнате. Но ничего. Сжимает кулаки и зыркает на Просветителя, от которого, наверное, никогда не веяло ужасом, как от других. Нил даже почти верит в морщинки от улыбки в уголках его тёмных глаз.
— Не думал, что подслушивать любишь, — вновь пробует Просветитель Стюарт, усмехаясь громче, и подходит к Нилу, что делает непроизвольный шаг назад. — Нельзя. Зачем? Взращивать крылья — это интимно. Пойдём.
— Почему он не кричит? — шипит Нил, уворачиваясь от руки Просветителя.
— А должен? — мужчина хмыкает, перестаёт пытаться схватить его и, кивая в сторону, направляется туда. — Хочешь, чтобы кричал?
— Нет, но…
Нил сбивается, хмурится. Он наблюдает за тем, как на губах Стюарта вырастает улыбка. Мягкая, аккуратная, но не приправленная ложью или чем-то, от чего обычно хочется вывернуться на пол. Он колеблется, когда чувствует, как ноги сами начинают следовать за мужчиной, который, дождавшись, когда Нил подойдёт, говорит:
— Взращивать крылья — это интимно. У каждого по-своему. Кому болезненно, кому нравится. Но одно понятно — не стоит быть рядом и слушать. Это уязвимый момент. И если тебе не позволили, Нил, присутствовать, значит, ты не имеешь права.
Разворачивается, расплываясь в странной улыбке. Нил встряхивает головой, ощущая, будто ему в голову вложили нечто странное, от чего в висках слегка распирает, а на щеках проступает жар. От стыда.
Он косится на дверь. Снова ничего. Ни криков, ни единого звука. Чувствует, как нагреваются его щеки и шея. Нил дёргает плечами, отчего-то уверенный, что Эндрю позволил бы ему, и направляется за Просветителем, который шепчет, склоняясь к нему:
— Пойдём покажу кое-что. Только обещай, что никому не скажешь.
Нил кивает. Не задумываясь. На секунду встречается с мягкими глазами Стюарта и непонимающе хмурится. Чувствует, как в груди тянет. Не от страха. Даже не от любопытства. А от растерянности — следовать за кем-то без вопросов, доверяя, всё ещё дико. Эндрю — исключение. Даже если наивное. Глупое. Следовать за Просветителем — самоубийство. Но ноги Нила почему-то всё равно несут его, не сбиваясь ни на секунду.
Когда Стюарт пропускает его в зал, в который путь Послушникам запрещён, Нил колеблется. Недоверчиво зыркает в сторону Просветителя, ожидая, что прямо сейчас его схватят, скрутят и кинут в энергетическую комнату, где за глупость будут пытать. Тем более совсем скоро дойдёт информация, что Нил был в мастерской с Эндрю. Наказание наложится на наказание, и тогда проще будет просто помереть. А может, Нила уже ищут. Может, нашли. И Стюарт привёл его в комнату, где Нил окончательно попрощается со своей силой.
Но вместо пыточной, кресел, шприцов или других Просветителей, Нил видит крылья. Множество разных крыльев, которые застыли, словно врощенные в светло-голубые каменные стены.
Нил делает шаг, задирая голову так сильно, чтобы разглядеть, есть ли хотя бы место под высоким потолком, где не было крыльев, что голова начинает кружиться. Нет. Ни единого пустого места. Только соседняя стена, на которой будто специально оставлены квадратики, под которыми Нил видит металлические полоски. Как именные таблички Послушников.
Сначала хочется убедить себя — это ненастоящее. Но, подходя ближе, Нил резко выдыхает, понимая, что нет. Это реальность. Крылья, вероятно, вырванные из спин Ангелов, усыпали все стены. Разнообразные — красивые и не очень, большие и маленькие. С прожилками и без. С винтиками, с кусками дерева, с застывшей в маленьких сосудах кровью. Реальные, некогда принадлежащие таким же, как он, Послушникам, которые гордились ими. Своей уникальностью, силой, которая придавала их крыльям неповторимую красоту. А теперь нет Ангелов. Но есть крылья. Как напоминание — неважно, кто ты, пока у тебя есть крылья. И после смерти твоей не будет важно, потому что будут крылья. Вырванные храниться здесь. Навеки.
Нил зажимает рот, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Он отшатывается, ударяясь об Стюарта, который ласково придерживает Нила за плечи и, возвращая в вертикальное положение, сухо проговаривает:
— Гордость. Тщательно собранная коллекция из выдающихся.
— Мёртвых? — Нил хрипит, кое-как отлепляя руку от лица, и снова смотрит на стену.
— Не обязательно, — Стюарт обходит его, чтобы подойти к самой ближней паре крыльев, на которых Нил различает каменные кончики и бетонные вставки между перьев. — Просто лишённых крыльев. Не все, кто остаётся без крыльев, умирает, Нил. Ты ведь это знаешь.
Нил качает головой. Возможно, слишком запоздало, потому что не может оторвать взгляд от вида застывшей крови на белоснежном пере. Он сглатывает и цепляется за табличку с именем — Дэвид. Зажмуривается и отгоняет образ Просветителя, некогда заступившегося за него. Но стоит ему вновь взглянуть на крылья — узнаёт. Это его.
— Крылья — это гордость, — продолжает Стюарт, проводя пальцами по чужим перьям, не прекращая двигать своими крыльями при каждом шаге. — Сила. Показатель. Потому их так ценят. Даже когда их отрывают от тела, в каждом пере продолжает плескаться энергия и, наверное, будет плескаться до скончания времён. Тело мертво, ангела нет. А крылья живут. Жутко, да?
Нил не отвечает. Не находит, что сказать. Язык не поворачивается ни для того, чтобы согласиться, ни для того, чтобы ужаснуться. Кажется, что если он откроет рот, то его непременно вырвет на белоснежный пол. Но Просветитель это, вероятно, не замечает. Или не хочет замечать, потому тот преспокойно отвечает, пока Нил безвольно ползёт за ним:
— Взращивать крылья интимно, Нил. Потому что именно они останутся, когда ты умрёшь. Именно они покажут твою силу, будут определять твой статус, и именно их сохранят навеки, если ты сделаешь много достойного для Церкви.
Стюарт тихо усмехается, тормозя возле чьих-то крыльев, и, фокусируясь на них, умолкает. Нил ровняется с ним, и только тогда Просветитель продолжает, так и не обращая внимание на ужас, который ходит мурашками по коже Нила:
— Здесь нет ни одного недостойного. Все они так или иначе оказались полезны Церкви. Служили. Покорно и не очень. Оставили свой след. Оставили только таблички и свои крылья.
Нил кривится, сглатывая, когда ужас подступает к горлу с хрипом. Он почти заставляет себя разомкнуть крепко сжатые зубы и вдохнуть нормально, пока не свалился в обморок. Он бегает взглядом по, кажется, бесчисленным крыльям, то тупит глаза в пол, то цепляется за неизвестные ему имена.
— Зачем вы мне показали это? — Нил не узнаёт собственный голос, что теряется где-то за сбитым вздохом Стюарта.
— Подумал, что стоит знать, — честность в интонации Просветителя корёжит. Нил сжимается, зыркает в его сторону, всё ещё ожидая. Удара, крика. Чужих рук на себе. Но видит только задумчивый, усталый взгляд Просветителя, который, не моргая, смотрит на чью-то табличку.
Нил прослеживает, куда направлены глаза Стюарта. «Мэри» — табличка под красивыми крыльями, в перьях которых проступают тоненькие, острые палочки. Похожие на иглы, которые обожает втыкать в его кожу Бетси. Нил чувствует лёгкий щелчок в груди, а следом сердце заходится в странном темпе. Пальцы начинает покалывать от желания прикоснуться. И Нил ему не противится.
Проезжаясь по выцарапанным буквам, чувствует каждую засечку на слегка поржавевшем металле. Он непроизвольно проговаривает имя, выгравированное на табличке, и чувствует, как жжёт. В груди, под пальцами. Внутренности стягивает от непреодолимой тоски, непонятно откуда взявшейся. А ком из слёз, который застревает в горле, оказывается невозможно проглотить.
Когда Нил переводит взгляд на Просветителя, он видит его лицо расплывчато. Промаргиваясь, чувствует, как влага, что непроизвольно скопилась у него на глазах, опадает на щёку. Как слеза, но Нил не хотел плакать. В груди пусто. И даже отдалённое чувство тоски улетучивается, когда Нил отдёргивает руку от таблички.
Но Стюарт, видимо, успевает заметить его странную реакцию. Потому что растягивается в улыбке, в уголках которой Нил считывает нечто похожее, во что только что погрузился он. А после, разворачиваясь к нему всем корпусом, задушенно шепчет:
— Голова может не помнить. Сотрут память, ударишься и забудешь всё. Но душа, Нил, — он касается его груди пальцами, надавливая ровно там, где Нил тут же чувствует разлитую боль. — Не забудет. Ничего не забудет и напомнит телу, что делать.
Нил откидывает его руку, сводит брови к переносице и сбито проговаривает:
— Что это? Что я почувствовал? На чьей, — он осекается, видя, как глаза Просветителя тускнеют. — На чьей вы стороне?
Но Стюарт просто качает головой. Одаривает его нежной, ни на грамм не искренней улыбкой и, похлопывая по плечу, шепчет:
— На стороне своего сердца. Да благословит тебя Прародитель, дитя моё. Надеюсь, твои крылья станут самыми сильными и способными далеко лететь.
Нил чувствует толчок. Резкий, сильный, от которого запинается. Вопросы вихрем проносятся в голове, но, глядя на лицо Просветителя, он видит её, обо что все надежды разбиваются — маску. Вымученная ласковая улыбка, пустой взгляд и блаженное выражение лица. Стаюрт, бывший здесь всего секунду назад, исчез. Как и надежда узнать — что за чувства Нил испытывает, почему он так уверен, что всё вокруг — враньё.
— Я слышал, провинился ты, — буднично, монотонно говорит Просветитель и указывает рукой на выход. — Пропустил занятия, рисовал в заброшенном месте. Не дело, Послушник Нил. Это твой очередной промах за несколько дней. Боюсь, что так ты никогда не отрастишь крылья и придётся тебе всю жизнь быть бескрылым.
Нил проглатывает разочарование. Смотрит невидящим взглядом на Стюарта, что и правда будто рассыпается на глазах, превращаясь в лживую, ненастоящую кучу. Словно всё, что сейчас было, Нил выдумал. Может, так и есть. Иллюзии вышли из-под контроля и явились в образе настоящего Стюарта.
— Но я попрошу за тебя. Спустят с рук, но это в последний раз, — Нил косится на него, чтобы болезненно заметить последний проблеск в его глазах. Тухнет окончательно, делая взгляд Просветителя похожим на все.