Часть 2 (1/2)

Лондон. Он пока не успел превратиться в жутких размеров каменные джунгли, каким я помнила его по прошлому воплощению. Но такой же неисправимо равнодушный, являющий всем фальшивую сверкающую улыбку красочных вывесок и витрин — и ледяное равнодушие. В предыдущей жизни я не знала, существовали ли в столице Соединённого Королевства трущобы. И уж никогда бы не подумала, что мне придётся хотя бы одним глазком взглянуть на жизнь самых кошмарных районов любого мегаполиса. Теперь же я не просто насмотрелась на сто лет вперёд — наелась полной ложкой. Я жила на самом дне, в нищей комнатушке в самом сердце маггловского гетто под названием Баттерси.

В синтоизме, среди множества разной степени кровожадности божеств, был и бог нищеты — Бимбогами. Японцы представляли его как худого, жуткого вида старика, облачённого в грязное рубище, с веером в руках и одним сломанным гэта на ноге. Жители страны Восходящего солнца ошибались. Нищета — это огромный паук, опутавший паутиной отчаяния и обречённости свои владения. Каждая жизнь в трущобах — эпитафия борьбе и стойкости. Каждый вдох — реквием по мечте.

Но лично я сдаваться не собиралась. У меня была цель, а препятствия на пути к ней меня слабо заботили. По правде говоря, меня вообще сейчас что бы то ни было не заботило: я опаздывала на работу! Ловко маневрируя между рядов стихийного рынка, где под лоскутным одеялом разноцветных наспех сколоченных навесов продавали всякий ширпотреб, я выскочила на площадь и выругалась. Похоже, там собирался митинг местных коммунистов: уже сбежалась целая толпа с кумачовыми полотнищами. Ещё раз прокляв всех и вся, я со всех ног припустила быстрее: трансгрессировать в толпе опасно. Можно случайно прихватить с собой какого-нибудь маггла. И не факт, что целиком!

***

Бесконечный людской поток вынес меня прямиком к дверям магазина женской одежды, в котором я трудилась обычной уборщицей. Мрачно улыбнулась, глядя на массивные стеклянные двери, украшенные вычурной ковкой. Если бы в прошлой жизни мне кто-нибудь сказал, что я переквалифицируюсь в поломойку, я бы точно предположила, что у говорившего не все дома.

Глубоко вдохнув, я толкнула створку дверей и попала в царство вечной элегантности и утонченной женственности. Этот магазин, который по опыту прошлой жизни я для себя называла бутиком, излучал атмосферу изысканности и гламура, где каждая ткань, каждый шов были одой женской красоте.

Интерьер магазина был выдержан в приглушенных пастельных тонах; мягкое освещение отбрасывало нежное сияние на тщательно проработанные витрины. Манекены, украшенные роскошными нарядами, их точёные силуэты, застывшие в элегантных позах, манили безмолвным очарованием. Тончайшие шелковые платья, искусно расшитые бисером и изысканно сшитые, облегали манекены, словно каскады жидкого лунного света, вызывая чувство восторга и нестерпимое желание приобрести такое великолепие. Да, не зря местный дизайнер ел свой хлеб с двойным маслом.

Воздух внутри магазина, буквально пропитанный сдержанным ароматом эксклюзивности и роскоши, сводил покупательниц с ума. Мне же он буквально жёг лёгкие. Среди полированных мраморных полов и сверкающих люстр я остро чувствовала себя лишней. Чужой.

Конечно, я уже была не той оборванкой, какой впервые вошла в эти двери. На мне были добротные кожаные ботинки, тёмно-зелёное платье-футляр и чёрное строгое пальто. Но всё равно казалось, будто всё вокруг — и огромная люстра, и безликие манекены, и сама одежда настойчиво повторяли: «Тебе тут не место». Продавцы же — чемпионы мира по лицемерию, когда дело касалось богатых клиенток, — даже не считали нужным скрывать за слащавыми улыбками пренебрежительной жалости и презрения.

— Явилась, не запылилась! Где тебя носит?

Миранда. Владычица этого королевства.

Одетая в ослепительной красоты платье от кутюр, драпирующее ее фигуру с непревзойденной элегантностью, она двигалась с расчетливой точностью, и каждый ее шаг излучал непоколебимую уверенность, требующую благоговения. Ее глаза пронзительно смотрели на окружающих, не оставляя незамеченной ни одной детали.

— Извините, миссис Уинтер! Риджент-стрит перекрыли полицейские. Опять у красных митинг.

Начало двадцатого века выдалось для планеты бурным. Революции, войны и протестные движения сотрясали мир, как в эпилептическом припадке. Не последнюю роль во всём этом веселье играли коммунисты. И если в Лондоне их воспринимали как горстку безобидных чудаков, одержимых утопической идеей, то я при виде алых флагов всегда напрягалась. В прошлой жизни любая страна, в которой к власти приходили коммунисты, очень быстро превращалась в жестокую диктатуру.

Гневно фыркнув, Миранда настороженно поджала губы.

— Одумайся, Британия, ты одурела! —Уинтер сузила глаза, покачала головой и продолжила, словно прочитав мои мысли: — Если хотя бы дюжина этих психов попадёт в парламент, то мы все обречены. Лучше бы дали больше мест женщинам — глядишь, не позволили бы кучке бородатых недоумков принять очередную законодательную глупость!

Я улыбнулась одними уголками губ. О, Миранда Уинтер знала, о чем говорит. Вся ее жизнь — сказка о Золушке, но очень умной и меркантильной. Молоденькая провинциалка, без гроша в кармане, охмурила престарелого нефтяного магната, что души не чаял в новой супруге. Четвертой, кажется. После пяти лет совместной жизни благоверный погиб при загадочных обстоятельствах, оставив безутешную вдову с солидным наследством. Думается мне, что горевала она недолго: очень быстро женщина организовала свой — более чем успешный — бизнес. И плевала она с высокой колокольни на шушуканье недоброжелателей — мол, из женщины не выйдет толкового управленца. Равно как и на сплетни, что смерть супруга — дело рук самой Миранды. Если слухи не врали, то… я аплодирую стоя. Спланировать и провернуть нечто подобное — это надо уметь!

Прервав мои мысли, Миранда строго произнесла:

— В следующий раз не смей опаздывать, иначе я урежу твой оклад на четверть, — кинув на меня последний взгляд, Уинтер гордой походкой удалилась в свой кабинет.

Я была благодарна ей от всего сердца. В моей памяти была ещё свежа та зима, когда все мое имущество было на мне, а именно: порванное платье, застиранное до такой степени, что определить изначальный цвет было непосильной задачей; хлипкие осенние ботинки, которые давно просили каши, да кашемировое пальто с чужого плеча — украла в театральном гардеробе. В тот зимний вечер, окинув меня оценивающим, смешанным с жалостью и сомнением взглядом, она приняла меня на работу. Она видела во мне былую себя. Мои проблемы не испарились в миг, нет. Зато у меня появилась крыша над головой, какая-никакая еда и небольшой неприкосновенный запас, который будет нужен мне в дальнейшем.

Почему я не пошла искать лучшей жизни среди магов, к которым принадлежу по праву рождения? Интересный, но очень тяжелый для меня вопрос. Однако я выбрала стратегию: «не ной и не лги себе». Я не хотела, чтобы меня — нищую и никчемную, видели мне подобные. Люди, что стояли со мной на одной ступени, не должны стать свидетелями моей слабости! А магглы… их мнение не имело особого значения.

За эти полтора года, что я жила здесь, я влилась в новую реальность и полностью приняла её. Нет больше «старой Меропы» и «прошлой Екатерины», есть только одна — Меропа Гонт.

***

Ночной Баттерси-парк, расположенный вдоль берегов Темзы, завораживал. Величественные дубы и ивы, чьи ветви тянулись к небу, пробуждали чувство единения с природой у каждого, кто в этом нуждался. Мягкий шум реки помогал приводить мысли в порядок, а ночной бриз остужал раскалённый реактор глухого бешенства. Самое то после тяжелого рабочего дня.

В своей прошлой жизни, я не воспринимала работу уборщиц, считая, что каждый заслуживает своего места. Рано вышла замуж, муж-алкоголик, пятеро детей, а денег нет? Сама виновата. Глаза видали, что руки брали. Куда каким-то там поломойкам до талантливой балерины! Сейчас же я готова была дать себе пару оплеух за такие мысли. Какой же я была дурой! Так называемый «закон бумеранга» определённо существовал, как бы смешно это не звучало. И он очень больно приложил меня по голове.

Если персонал магазина относился ко мне с едва скрываемым презрением, то некоторые покупатели считали долгом высказать его нарочито громко. Сегодня одна из таких «случайно» разбила пудру, а потом с нескрываемым удовольствием смотрела на мои потуги собрать все осколки. Пустив пару едких комментариев по поводу «обслуживающего персонала», гордой походкой исчезла с моего поля зрения.

Маргарет. Девица с внешностью суккуба и характером пикси. Высокая брюнетка лет двадцати. Точеная фигура, которую та подчёркивала на все лады с помощью дорогой одежды, нисколько не заботясь о нормах приличия. В нашем магазине она появлялась стабильно раз в неделю, притаскивая с собой отвратительного шпица, что каждый раз пытался нагадить где ни попадя.

Эта сука приносила Миранде просто неприлично огромные деньги, и та велела потакать всем капризам богатой клиентки, заглядывать в рот — в общем, всячески ублажать. А у меня руки чесались заколдовать поганую стерву — чтобы прыщи во всю рожу или волосы дыбом на недельку. Перспектива проучить зазнавшуюся магглу была очень соблазнительной, но я отлично помнила печальный опыт Морфина. Брату не хватило мозгов отомстить красиво, за что тот и загремел в Азкабан. Мне же проблем с министерством, даже гипотетических, стоило избегать. Я не могла ей ничего сделать. Пока.

Физический труд, как известно, закаляет. Я, устраиваясь на работу, наивно полагала, что готова к любым сложностям. Как же я ошибалась! Первый месяц был сплошным адом. Руки трескались и кровили, спина болела из-за одной и той же позы, в которой приходилось работать часы напролет. Приходя домой, я силой заставляла себя постигать азы магических наук. Когда буквы на страницах превращались в кашу, а лоб то и дело норовил поцеловаться со столешницей, я разрешала себе отдых. Сон продолжительностью в три-четыре часа стал нормой. Так проходили дни, недели, а потом и месяцы.

Хотела ли я бросить это неблагодарное дело? Конечно. Когда ты днями напролёт пытаешься превратить таракана в карандаш, а на выходе получается многоножка-мутант, у которой грифель карандаша вместо головы, хочется рыдать во весь голос.

— Да, вот умора была, — прошипела я себе под нос на парселтанге. Чёртова дурная привычка разговаривать сама с собой — сказывалось длительное одиночество. Я честно пыталась отучиться, чтобы окружающие шарахались от меня, но все мои попытки с треском провалились. Благо, инквизиции сейчас нет. А то зажарили бы меня, как шашлык.

Парк был почти пуст: в такой поздний час добропорядочные лондонцы предпочитали сидеть по домам, а не таскаться чёрт знает где. Выбрав наиболее безлюдную часть парка, я плюхнулась на кованую лавку. Вытянув ноющие ноги, наплевав на все общественные нормы приличия, развались на ней. Занятно. У волшебников тоже были гендерные нормы поведения, от которых за милю разило средневековьем. Но магглы — это совершенно другой разговор! У них и шага нельзя ступить, чтобы не напороться на очередного ханжу. Нельзя так сидеть, вы же леди! А если леди устала, как лошадь после пахоты, и сидит так, как ей удобно? И так почти во всём: то нельзя, это нельзя…

Устремив взгляд на звездное небо, которое сегодня было особенно прекрасно, я прикрыла глаза.

Планы двигались со скрипом. Они только в голове такие прекрасные и четко продуманные. Лишь спустя какое-то время ты понимаешь, что реальность работает несколько иначе. Все наваливается одно за другим, и сил иногда просто не хватает. Стальная выдержка, которую я тренировала всю свою жизнь, иногда давала трещину: порой хотелось выть и кусать себе локти от досады. Взять хоть те же деньги. Сколько бы я не впахивала, сколько бы не экономила, больше их как-то не становилось. Но я не давала себе распускать нюни, и, точно спартанец, упорно двигалась дальше.

— Как ты там? — обратилась я к своему сыну, будто тот мог услышать меня, — мама очень скучает…

Глаза защипало. Утерев непрошенные слезы, я поднялась и уже была готова вернуться домой, как услышала за спиной едва слышимое шипение:

— Что вас огорчило, говорящая?

Подпрыгнув от страха, я резко вытащила волшебную палочку, направив его в сторону источника звука. Внимательно приглядевшись к густо растущей траве, я заметила торчащую над остриженной зеленью треугольную голову.

Змея.

Облегченно вздохнув, при этом коря себя за трусливость, я немедленно убрала палочку.

— Больше не смей подкрадываться сзади! Это ради твоей же безопасности, — бросила я немного раздраженно.

— Простите, госпожа, этого больше не повториться, — прошипел в ответ змей, все ближе подползая ко мне. Это была змея причудливого внешнего вида. Чёрную чешую разделяла голубая полоса от кончика носа до кончика хвоста. Забавный хохолок на голове делал змею похожим на какаду.

— Тебе лучше прятаться в траве. Если люди увидят, то тебе несдобровать.

— Магглы не увидят меня, госпожа, — Вот это поворот! Он сказал «магглы»? — Прошу прощения за мою бестактность. Разрешите представиться — подобных мне называют «селестриями».

— Так ты — магическое существо? У тебя нет собственного имени? — под моим удивленным взглядом змей немного смутился. Не знаю, как я до этого додумалась. Может, потому что хохолок на голове селестрия сменил окраски и вместо чёрного сделался лимонно-жёлтым?

— Первый ответ — да, второй — нет, госпожа. Меня украли, когда я был ещё яйцом, чтобы продать. Но, как видите, мне ужалось сбежать.

Вот так мы и познакомились. Я назвала его — Герпий. Да-да, в честь Герпия Злостного.

***

Кисти рук страшно болели. Такое ощущение, словно я с дуру сунула их в костёр. На спину будто кто-то взгромоздил тяжеленный бетонный блок. В глазах — мелкий колючий песок.

Я устало опустилась на колченогий стул — единственный в моём убогом жилище. Никогда бы не подумала, что от махания палочкой можно настолько устать! Но зато мышь, которую я поймала пару дней назад, наконец-то превратилась в кошку. Обыкновенную, трёхцветную и очень упитанную. Без вытянутого мышиного носика, без длинного голого хвоста! Да уж, прав был мой драгоценный папаша, чтоб ему сдохнуть да побыстрее, когда говорил, мол, трансфигурация — материя сложная. Если в том же зельеварении важно внимание к деталям, то трансфигурация требует ещё и фантастического воображения. Маг, желающий превратить ту же мышь хоть в кошку, хоть в гиппогрифа, должен максимально точно представить, как должен будет выглядеть конечный результат.

Заниматься самообразованием — дело похвальное и благородное. Ну, как минимум я когда-то так считала. Но восполнять пробелы по знаниям магическим — о, господа, это сущий кошмар. Всё равно что пытаться получить квалификацию хирурга самостоятельно! В Хогвартс отец нас с братом и не подумал отдавать, предпочитая учить колдовским премудростям сам. И если с Морфином он с удовольствием возился, то на меня вскоре плюнул, решив, что я если не сквиб, то около того. На тот момент такое положение вещей меня полностью устраивало. Пусть считает хоть сквибом, хоть лукотрусом, да хоть поленом в конце концов! Лишь бы отстал, ибо его педагогические методы… В общем, когда его всё же хватит Кондратий, полагаю, Люцифер с радостью возьмёт как минимум некоторые из его воспитательных наработок на вооружение. Правда, сейчас я кусала локти от досады. Стоило учиться прилежнее, и не важно, каким способом вбивалась в голову наука.

Потянувшись до хруста в суставах, я поднялась. До ужаса хотелось завалиться спать. Часиков, желательно, на десять. Но нельзя. В восемь я должна быть на работе, а у меня ещё легиллименция, которая почему-то никак не давалась. Я со своими экспериментами уже пятерых местных пьянчуг отправила в психлебечницу! И ещё десятерых — на кладбище. Хвала Мерлину, мой район — это самое убогое гетто во всём Лондоне. Публика максимально далека от высшего света, а копов днём с огнём не сыщешь. И то, что у кого-то из соседей начала протекать крыша, никого не удивило. Подумаешь, Джо допился до белочки! А по Билли и вовсе лечебница давно плакала. Он, ещё когда в Индии служил, подсел на какую-то гадость. Вернувшись же домой, додумался полировать то, чем он закидывался, виски. Ничего удивительно, что в петлю полез.

Так, наверное, рассуждали местные. И только я знала, что случилось на самом деле.

Хотя, зря я грешу на легиллименцию. По сути, стабильно хорошо мне давались руны, зельеварение и трансгрессия, которой когда-то нас с братом обучал отец. Как ни странно, именно трансгрессию я освоила быстро и легко — чтобы иметь возможность смыться в куда подальше от отцовского гнева и подождать, когда он либо остынет, либо напьётся до гоблинов с крылышками. Помню, как тогда бесился Морфин! Как это так — бездарная сестрица-сквиб его обставила!

Ещё мне неплохо давались непростительные заклинания. Хотя с Круциатусом пришлось помучиться. Я никак не могла взять в толк, почему жертва, вместо того, чтобы орать от боли, даже чихать не начинала. Наверное, я бы долго ещё задавалась этим вопросом, если бы не случай. Местный алкотитан решил поучить уму-разуму мальчишку-бродягу, который хотел не то что-то спросить, не то стащить. Пьяница уже даже замахнулся громадным, похожим на кувалду, кулаком на ребёнка, но сделать ничего не успел. Я оказалась быстрее. О, как же он вопил! Музыка для моих ушей! Тогда-то я и поняла: чтобы Круциатус сработал нужно всей душой хотеть причинить своей жертве боль.

***

Альберт Швайцер когда-то написал: «Чтобы быть счастливым, надо всего лишь иметь хорошее здоровье и плохую память». Очень давно, в предыдущем воплощении, меня попросту позабавил такой вывод. И только сейчас я начала понимать, насколько был прав герр доктор. Несмотря на то, что я являюсь жертвой близкородственных связей (отсюда неимоверная «ангельская» внешность), меня смело можно назвать здоровой. Учитывая опыт прошлой жизни, это не могло не радовать. Пройти пешком пару десятков миль? Не проблема. Отдраить до зеркального блеска бутик, включая окна и огромную рогатую патинированную люстру на потолке? Без вопросов. Выпить водички прямиком из Темзы, не боясь заразиться какой-нибудь дрянью? Легко. Когда-то отец, рассказывая о драконах, пошутил, что их желудок способен переварить даже железнодорожные рельсы. Похоже, мне по какой-то удивительной прихоти судьбы достался именно драконий. Уж что-что, а лопать всякую гадость, от которой даже канализационная крыса схватила бы несварение, я могу, не опасаясь никаких последствий.