Часть 10 (1/2)
Но сердце, стуча, не желает покоя,
И память, как птица, вьется ввысь.
К прошлому, лучшему представлению роя,
Знакомых лиц со старых страниц,
Зениц, кровоточащих из-под ресниц. Пока демон, слезясь, не прошепчет: «Проснись...»
Милый.
Детские пальчики вертели карандаш из стороны в сторону, потом ритмично постукивали грифелем, затем снова игрались. Оформить дневник, который в его возрасте ребенку вести вполне свойственно, не выходило. Мальчишка бросал эту затею, не доходя до воплощения хотя бы одной фантазии — придумать пару стишков. Чтобы однажды повзрослев открыть его и восхититься наивностью. Строки пустовали, на уголках проглядывались рожицы, силуэты животных из серых каракулей.
Ребёнок и тогда концентрироваться на деле не умел, даже хуже — не желал.
— Напиши о том, как выходные провел, — предложила сестра, подкладывая под ручонку наклейки. Она очередное начинание поддерживала, но всё же не удостаивалась чести увидеть наполнение дневника — младший брат ложился, облокачивался на книжонку, скрывая вредность за шаловливой улыбкой. В чем смысла не было от слова совсем — позже он всё равно придет за оценкой творчества.
— Это скучно и как у всех.
— А ты у нас блещешь оригинальностью? — парировал старший, выглянув с верхнего яруса кровати, — не в той семье родился, — Мацей стерпел бы показанный ему язык, не раздражай его абсолютное знание Янека собственной обаятельности. Поэтому, соглашаться с его правилами старший не собирался, как и заканчивать играть. Его брат тут же позабыл о деле, на которое убил ближайший час: минуты набежали, он отвлекался на пустяки типа посторонних звуков, а придумывал от силы минут двадцать. Так, сев на колени, занес над собой книжку, готовясь обороняться.
Сестра предусмотрительно отступила, покрываясь краской от стыда или сдерживаемого смеха, если не вместе. Под звонкий хохот Яна Мацей, спустившись, взвалил на себя брата, всё ещё крепко прижимающего к себе дневник. Из-за пыхтения с трудом он выдал: — иди ка отсюда за вдохновением, здесь и без тебя тесно.
Не успела ещё сестра произнести предупреждающее «аккуратнее», из книжки с наклейками по совершенной случайности выпали, потом и вовсе посыпались засушенные соцветия сирени. Фиолетовый дождь окропил ноги, ковер близ кроватей, вызвал у Тины удивленный вздох понимания, что ей — дежурной, придется вновь убираться, у Мацея детское, совсем не грозное рычание, предупреждающее, что если Ян не прекратит надрываться, ему придется в отместку его защекотать.
Брата, через коридор волочившего на руках младшего, мать проводила устало: — куда ты его потащил?..
…На улицу, потом пошли бы к озеру. Так мог подумать тот, чтобы, как в старые добрые, не уйти с набережной до позднего вечера. Чтобы после на ноющих ногах, но с ворохом счастливых воспоминаний добираться до дома. Долго, хоть и не нудно, слушая, как Ян голосил во все горло песню из нелюбимого мультика брата про рыбок. Будучи подростком, он вряд ли бы вспомнил хоть строчку, пусть и Мацей всё ещё мог подыграть.
— И вот им не страшно насекомых на себя нацепить? — Парень приставил ребро ладони ко лбу, дабы лучше рассмотреть младших членов семьи. Дети, не объяснив, в роли кого оказались сегодня, исследовали фауну среди живой изгороди.
Морщинки окаймили глаза, уголки губ, когда он, щурясь отвернулся, устроился удобнее на коленях сестры. Мацей, появившийся сзади них, как черт из табакерки, потрепал Яна по волосам. Расплавленные, уже длинные они распушились, ровняя парня с побелевшим одуванчиком.
— Не переживай Тина, пауков они не принесут. — Довольный «остроумной» насмешкой, старший опустился на край порожка. Ян фыркнул, оценил юмор коротко: — смешно.
Поцелуи солнца на лице, веснушки, щебетание птиц и ветер, что не давал расплавиться от тепла, льющегося со всех сторон. С неба, от уровня глаз, улыбающихся, демонстрирующих любовь одним видом, руки, обнимающие плечи. Пальцы сестры, что почесывали шею, голос брата, что не, смотря на громкость, не раздражал. Перечисленное и не только отпечатывалось в памяти больше чем навсегда. Поэтому эти мгновения, предшествующие и будущие, проверенные здесь, были бы идеально вписаны на страницы дневника, который Ян никогда не вел, исписывал бумагу наработками и их же тихонько напевал не первой публике. И не первым, но фанатам, которые знали о нём больше, чем другие. Знали парня, чей характер пробивался за рамки дозволенного, пусть он и сам того не замечал.
Не только поэтому здесь было так комфортно, уютно, словно во сне…
…В выражении лица всё ещё проскальзывали намеки на волнение, старательно отгоняемые.
Сердце билось громоздко, медленно, отчеканивая по слогам приправленное атмосферностью «здравствуй».
— Не верится, что это я, — шепот слетел с приоткрытых губ, Ин, отвлекшись, повиновался чужому удивлению. Сменил объект наблюдения, разделил заинтригованность. Поправил скорее игриво: — согласен, скорее я.
Ребенок явно спешил так, чтобы найти смысл в его действиях не хватило фантазии. Если он, очевидно, исполнял нечто по-своему гениальное, то для версии из будущего забавное. В кулачке зажал маленький тюбик супер-клея, сразу спрятал за спиной, зная, что ему — неосторожному юнцу — это делать категорически нельзя. Напуганный возможностью оказаться в комнате не в одиночку, ребёнок резко развернулся, осмотрелся, от волнения держа рот приоткрытым.
Ян задержал дыхание, хотя сам не знал зачем, Ин же отличился. Поднявшийся ветер всколыхнул занавески, принес на себе зеленые листочки, копия поймала один из них. Младший наклонил в бок голову, смутился.
— Ин? — шепнул парень, предупреждая. Доказывая, что в этом не нуждается, названный погладил жилки, даже не услышал. Немигающий взгляд зацепился за кусочек природы будто за что-то нереальное, неизвестное. Будто Ин знакомился с сущим миром, здоровался, пародируя оставляемой нежностью уже свою копию. Маленький Ян сделал опасливый шажок. Другой же улыбнулся протянутой ему руке, оставил на листке поцелуй, подул. Сорвавшегося с ладони завороженный ребёнок не поймал — его позвали.
— Янек, куда сбежал? — Мацей устало канючил. Так и не дождавшись ответа, вышел на свет, теряя из переполненных чем-то карманов травинки. Он чутка прихрамывал, становясь на внешнюю часть стопы, — либо все помогают, либо я умываю руки. Это невозможно.
Ин прыснул, завидя, как старший демонстрировал уже успевшему переключиться брату полные ладони ростков клевера. Мацей же продолжал: — я не настолько люблю Тину, чтобы ползать и искать четвертый лист.
Ян от чего-то только сейчас разглядел черно-зеленые колени обоих, такую же одежду. Видимо, не распрощавшись с детством, он умилился, без задней мысли о материнском беспокойстве. Как брат. И как его детская интерпретация. Окружающие заражали до нервных подергиваний от охоты ворваться в их мир. От тоски, оставляющей на теле лихорадочный жар. Он испытывал это совсем недавно, оставалось только руку протянуть и схватить за горло мимолетную мечту.
— Я вот что придумал, — младший позаимствовал у брата один клевер и, оторвав от другого листочек, открыл клей. Мацей тут же выбросил остальные, с глазами полными облегчения почти набросился с объятиями, пока Ян, высунув кончик языка, приклеивал лепесток.
— Какая прелесть, это вы зачем? — копия легко ткнула носком ботинка парня в бедро. Он покачал головой, отнекиваясь. На границе реальности копия достала с вопросом. Удостоверившись, что точно вспомнил подробности, уточнил: — Тина волновалась перед выступлением в школе, я предложил так предать ей уверенности. Почему ты не помнишь? — затем он протянул «а», ответив себе, что раз не помнил сам, то и Ин подавно. Тот поставил точку: — вот именно.
«Или ты вовсе с реальной жизнью не знаком? — мимолетная теория имела место, ведь нельзя было не согласиться — копия вела себя подозрительно, без присущей лени и без высокомерия изучала жителей, сад, вливалась в совершенно неизученную компанию, — так быть не должно».
Ян присел на подоконник. Спиной к нему и передом к солнцу, свесив ноги, теснилась копия. Дети сверкая пятками с гамом ретировались, оставалось проводить их. Без прощаний одним взглядом, сражаясь внутри с нестерпимым стремлением присоединиться, пока остатки трезвости твердили оставить прошлое в прошлом. План отступления реализовал перевод темы: — как ты приспосабливаешься? То есть, есть контроль некоторых моих эмоций, но ты можешь адаптироваться благодаря им в непривычной обстановке? — не унимался он, узнавая подробности не о копии, будто о существе с другой планеты.
Ин подогнул ногу, уткнулся в колено лбом: — Не знаю, — явно переступая через гордость, проговорил, — наверное реагирую так, как смог бы ты. Не специально, оно само получается.
— Хотя, беря в учет нашу конфронтацию, по другим причинам. Ты делишься симпатией направо и налево, смотри от остановки сердце не помри здесь — столько пыла. — Он устало откинулся назад, прислонившись к чужому затылку. Вскинул ногу, громыхнул по сайдингу. На выдохе бросил: — А я люблю только тебя. Так сложилось.
Ян резко обернулся, словно услышал впервые. Обстоятельства, декорации, в конце концов тон, удивили сильнее, чем раньше. Не из-за смысла, скорее из-за говорящего. Парень несколько приспособился ждать полные сарказма речи, от того сейчас появилась зачастую мелькающая на фотографиях улыбка в зубы. Он выдал полный наивной радости смешок, тем самым спровоцировав Ина.
— Отстань, ты ничего не… — копия сделала паузу, оговорилась, решив за обоих, — иди лучше к своим. Чтобы усек, что великий и ужасный я дозволил насладиться жизнью, — она хохотнула в злодейской манере.
В ответ почти вырвалось уточнение, что упомянутая «жизнь» — игра воображения. Парень отмел домыслы, кротко улыбнулся возможности отсутствия у неё обиды. Показалось, что вникнул. Ин со всей щедростью демонстрировал то, что парень отверг.
«Нецелесообразно, с этим же даже не мирились. Понимали и всё», — прикусив губу, Ян заломал пальцы. Раньше никого кроме нескольких преданных друзей и семьи не требовалось — все, пройдя через стадии знакомства, разбирались с кем связались. Не жалели и не молчали. С ростом публики потребность в симпатизирующих ему людях выросла.
Теперь же все разделилось: Ян словно в прошлом очутился, Ина встретила концертная деятельность.
Подумалось, как символично они тогда сидят: «Хоть клип снимай».
Время сна, где они приблизились к дополнению, уменьшалось. Впрочем, парню последнее могло и показаться, если он вычленил из коротких взаимодействий Ина с маленьким собой верную мораль.
— Чего сидишь? — добавил требовательно Ин и, как последний интроверт, попытался избавиться от наскучившей компании, — я вынужден знакомиться с твоим миром, а ты ни сном, ни духом не спешишь помочь. — Парень изменился в лице, застеснялся сознаться, что сидит здесь по велению долга принять. Становление рядом с образами из прошлого — блажь, дело первостепеннее. А то, чего хотелось искреннее — не ясно. Копия помогла приблизиться к выбору: — После прошлого сна считай это наградой, но с тобой я не пойду — спина болит.
Ин укоризненно цокнул языком, хотя прекрасно помнил об отсутствии у Яна чётких воспоминаний, тот смутился. Это не помешало копии ни, сменив положение, подняться, ни подтолкнуть парня сделать то же самое. Она развеяла сомнения: — Видимость счастливой семьи должна помочь. Подумай, как хорошо было быть человеком, не который, а от которого ободрялись. Это будет полезно, — тон не терпел отлагательств, как и взор. В нём четко проглядывалась уверенность, поэтому Яну, к счастью, ничего не оставалось, кроме как добить её стрельнувшей в голову инициативностью.
Ин кивнул и получил ответный жест, обнадежил, похлопав по плечу слишком просто, легко. Как бы он не благоволил быть рядом, совместными усилиями приближаясь к единению, но, по мнению парня, поступил великодушно. «Не сам, за мной повторил», — Ян прикрыл от ликования глаза, копия только вскинула подбородок. Не стерпела, скорее разрешила заправить за ухо волосы. Именно стерпеть пришлось обещание от удаляющегося быстрым шагом Яна: — Я тебя когда-нибудь обязательно причешу.
Она отвернулась, когда потоку сквозняка отдалась входная дверь.
Только счастливый гул, тонкие детские голоса. Только подчёркнутые восторгом лица, как хорошо было проживать летние деньки не в городе, на природе. Парень снова попал в паутину отчаянной доверчивости: не могли эти милые люди никогда расстраиваться, переживать ради того, чтобы единственной поддержкой становилась их связь, объятия. Не мог тот ребёнок под кротким наблюдением своей версии из будущего желать объясниться в песнях, не мог выгореть. Абсурд. Любовь возвела невидимый барьер, за которым разглядеть сложность жизни не представлялось возможным. Парень же видел, что без обременения заботами дети не были к этому от слова совсем. Видел, либо хотел оказаться на их месте. Но место было занято. Единственный вариант — не беспокоить, улыбаться и любоваться.
Могло ли это заменить личную встречу? Вполне, каким бы ненасытным на вдохновение Ян не был. От принципа всё и сразу пришлось отступиться с камнем на сердце, головой понять: «Мне будет достаточно».
В выражении лица более не проскальзывали намеки на волнение, старательно они не отгонялись.
Сердце билось громоздко, медленно, отчеканивая по слогам приправленное атмосферностью «спасибо».
Внимание Ин приковал к Яну, что сидел на траве так же, когда здесь очутился. Тот, вовлеченный в детскую забаву, иногда реагировал на зов «Янек», а стоило разобраться усмехался, бывало беззвучно цитировал, зная наперед осуществляющееся. Копия покачала головой, покосилась в последний раз на лужайку. Не переполненную, куда уж там, но далекую от натуры импозантного образа. Солнце взошло чуть выше, облака приглашающе расплылись, растворились в синеве небосвода. С последним вскриком какой-то пташки раздались и тяжелые родительские шаги. Половицы так и не скрипнули под ногами, Ин встал на подоконник, безболезненно всматриваясь в светило напротив. Оно не расплавило сизые хрусталики льда, на что он лишь криво ощетинил зубы. В момент, как скрипнула дверь, беспечно развернулся. Стоило матери войти, копии на месте уже не было.
В замедленном времени вырисовывался другой сон без исключений завершающийся падением. Если после него люди вскакивали, старались отдышаться, Ина ласкали потоки воздуха. Расправленные руки, расслабленное тело, дребезжащие волосы ветер старался разорвать на клочки. И в конце концов получилось развеять пресловутый образ, не успевший встретиться с землей. Солнце не вытравило до конца ни наглого взгляда, ни такой же улыбки.
***