Пролог (1/2)
«Печаль остынет в объятьях забвенья,
Мелодия ляжет на каменный плен.
И эхо, вторя, пролепечет томленью,
О вечном, о спящем, крошечном зле,
Закрытым за праведной искренностью».
Оцепенение сковало, следовало оглядеть себя. Облитые лаком пряди слипались, от чего приходилось вычесывать их пальцами. Легко подчеркнутые тенями глаза теперь выглядели не сизыми. Их зелень контрастировала с чернью костюма. Жар от волнения, предвкушения обострился из-за его материалов: кожа хоть и была приятна внешне, но несла за собой ощущения дискомфорта. А на грузной подошве ботинок сложно было не подвернуть ногу, даже пройдя через десятки репетиций.
В лучшей форме и виде перед грязным от отпечатков пальцев зеркалом парень стоял, приобнимая себя за руку. От любого неосторожного движения перчатка сползала — приходилось застегивать крепления туже, пока предплечье не сводило от боли. Из-за нервозности оказывалось невозможным не промачивать горло каждый раз, когда в нем вставал ком. Невыносимо было не откашливаться, при этом без усердия, дабы после не хрипеть и не терять контроля над голосом.
Такая реакция была обычной, ассоциируемой с любым выходом в свет в качестве артиста, а не среднестатистического человека. К ней, к огромной жалости, привыкнуть не было суждено, наоборот хотелось избавиться от неприятных ощущений в организме, и от мыслей, превращающих положительные представления в сумбурные с наихудшим исходом.
Но всё же то, что звалось обыденностью, получило ответную реакцию в виде сопротивления: парень занимал все свободное время репетициями в коридорах и гримерных, общением с коллегами и усовершенствованием образа. Как сейчас он предпочитал переделывать прическу пока та не понравится.
Этим он сводил на нет многочасовую работу гримеров, но себя деть никуда не мог. Разве что действовал бережно, практически не допуская невесомых касаний кожи. Только недавно отстриженные волосы, теперь едва достающие до плеч, заставляли возвращаться к мыслям подобным:
«Всё должно быть идеально, — собственный истеричный голос в голове сопровождал движения пальцев среди прядей, вырывающие ногтями одинокие волоски, — да почему ты не хочешь?!».
Фантазия о конечном виде, который запечатлеет ни одна камера, дозволяла издеваться дальше, пока от прядок не отделялись белые лопушки лака.
Эта сцена продолжалась через каждое второе выступление ещё с малых лет. Раньше в домашней обстановке менеджера заменяла сестра, подначивающая младшего не волноваться, мальчик же не отличался пониманием, ведь как это возможно сделать? С годами озарение не пришло. Словно тревожная пташка клокотала в груди, а парень за ней повторял, не находил, куда себя деть. Искреннее вожделение уверить себя в том, что все хорошо не подходило образу совершенно. Бросаемые исподлобья взгляды оценивали, а потом отвечали одобрительно, фривольно, точно соблазняли. Изводили свести брови, прищуриться и оскалиться, поддавшись секундному представлению о личности артиста.
На контрасте с обликом соперников, что находили себя в строгих костюмах и предсказуемых для пола и возраста одеждах, Ян смотрелся несуразно, почти дико. Так, чтобы вопрос: «как его сюда пропустили?», возникал в голове любого коллеги или чужого менеджера. Затеряться в агонии явного фаворитизма среди зрителей или некоторых организаторов не допускал характер: парень конфликтовал с представлениями о таланте, привилегированным его присутствием на отборе. Большинство людей из зрительного зала «отдавали» голоса заранее, изначально собирались посмотреть конкретно на него. Ян же скорее интересовался набором опыта и дурманом, всегда наступающим с началом исполнения любой его песни. То блаженство походило на упоение, точку ставил образ то ли незаурядного мальчишки, то ли истинного беса, вытворявшего на сцене то, на что сам был не прочь играючи облизнуться. Забавно, что пока в зеркале из персональной гримёрки отражался перепуганный малец. Уверенность демонстрировали лишь сковавшие грудь цепи. Они сдерживали скрытый годами буйный нрав.
Нрав, за который стоило оправдываться после разрушения чужих фантазий и ожиданий. Совершенно нелепых и неподходящих, потому что вскормленное с возрастом смирение, с ним миловидность и прелесть отходили на второй план. Самостоятельность и понимание собственных желаний раскрывали парня с несколько другой стороны. Её шанс показаться был возведен сегодня до высокой вероятности, несмотря на то, что облик чутка перебарщивал: будь на нем ещё один десяток цепей, как в клипе, и пара рожек, тьма объяла бы не только его. Всю сцену и зал.
Интересно, но дерзко — Ян не блистал уверенностью о правильности происходящего. Так, к дискомфорту прибавился человек в отражении, в котором парень себя не узнавал.
Словно живое олицетворение его тестов, переплетенное тонким плетением цепей, человек в зеркале молчал, не ставя в противоречии точку ангельским голосом. Вызов в его глазах был понятен для интерпретации: «покажи им себя». Был грозным, напористым, не уговаривающим, а провоцирующим выступать лучше, чем на репетициях; новоявленных зрителей знакомить с внутренними демонами.
От клипа, что после просмотра погружал в рассуждения о натуре артиста, лечили видео с бэкстейджа, так же скорее всего произойдет с отборочным выступлением и интервью. К таким мыслям Ян пришел перед выходом из гримерной, уверил себя, что останется собой в любом случае. Знал же о разрозненности толпы, о борьбе мнений и впечатлений, знал о собственной наивности и знал, что всё равно после падения в некую греховность и страстность на сцене, он всегда улыбнется что ни на есть мило.
Это очередной концерт, может без «но». Откуда взяться конфликтам, когда на первом месте сладость от пребывания на любимом месте?
***
После того, как звук цоканье каблуков предыдущего артиста затихло, а работники сцены почти в кромешной темноте, но подготовили реквизит, он выпутал пальцы из тонких цепочек. Они упрямились, приставали к кольцам, выскальзывали из хватки по вине материала перчатки. Тем не менее, заправленные за уши волосы не манили коснуться себя вновь, кажется, уверенности добавляли. Готовность прогрузиться в иной мир вырастала шаг за шагом, и теперь звучал грохот от платформ ботинок. Расстегнутые по молнии края брюк били по ним, серебряные змеи, тянущиеся от плеч лязгали, точно шипели. Черная кожа скрипела, когда левая рука с остервенением сжимала микрофон. Ощущение от плетущегося в животе узла настигало от переизбытка адреналина, волнения, хотелось вдыхать безмерно глубоко, почти языком ловить потоки воздуха выкаченного. Духотой полнился зал со множеством предвкушающих людей, парень от них мало отличался. Голодное нетерпение, словно он не выступал давно, молило ускориться и наконец сменить маску на другую, взглянуть в прицел камеры ещё более интригующе, чем на репетициях.
***