Часть 8 (2/2)

— Привет, Полночь. — Поднятая на руки, она замурчала, собираясь продолжить спать так. Собой немного успокоила, но недостаточно.  — Френ!

Друг показался из комнаты, внимая. Приподнял руку, здороваясь. Ин цыкнул: тот продолжал пребывать в состоянии не располагающим к общению, даже первым заводить разговор не стремился. Хотя в данной ситуации это не столь важно.

— Представляешь, эта тварь оказывается соврала. Я не удивлен, но всё же. Жену согласился на концерт вести после встречи. — Он вжал в себя кошку, которая уже начала вырываться от натуги. — Прости, прости. Так вот, Эммет теперь знает про меня. Какова вероятность, что не обманет? Ему же нет смысла скрывать, ничего не будет. У меня репутация, не у него!

Кошка спрыгнула, спряталась за ногами Френсиса, желтыми глазами с интересом наблюдая за причиной шума.

— Ты же подписал контракт? — друг спрятал руки в карманы, отвернул голову, пытаясь не построить контакта взглядами. Продолжил после утвердительного кивка, — тогда не стоит переживать. Конечно, ты можешь его найти и поговорить, но в этом нет смысла. Ты сделал всё что мог, переживать по тому, что невозможно исправить не надо.

— Его жена подруга моего менеджера.

— И что? Даже если скажет, то кому? Ей? Так она тебе поверит, вы в нормальных отношениях, она не разовьет темы, которая будет стоить работы. Ты один из её артистов. А семье… не доложит. Педантичная слишком, что не касается лейбла — не её забота.

Всё время Ин беспокойно ходил, то на месте топтался, то, разувшись, заходил уже на кухню. Нужного не находил, забывая, что искал и возвращался. Френсис слова «успокойся» в речи никогда не использовал, это скорее злить начинало сильнее. Унимал раньше объятиями, но готов был дать кошке, чем ещё раз парня к себе прижать.

Другой же все понимал, но клокочущая злость провоцировала цепляться за малейшие огрехи, словно о занозы, приносящие боль терпимую, но раздражающую. Было приятно слышать доводы, имеющие непререкаемое основание, было приятно считать их достоверными, пока Френсис выглядел неверующим в собственные изречения, отговаривался, думая о своем. Один намерено балагурил, второй, позабыв об имеющимся в арсенале чувстве юмора или хотя бы эмоциональности, держался на расстоянии. Полностью поглощенный  непредвиденными обстоятельствами, усложнившими столь хороший день, Ин таки обратил на друга внимание.

— Да что с тобой не так?! — он осекся, на секунду отвел взгляд, потом добавил менее эмоционально, — случилось что? Или в чём дело?

Френсис прищурился. Свет люстры резал изможденные глаза, таким противным желтоватым. Он сел на пол, уперевшись спиной в стену, на согнутые колени запрыгнула вездесущая Полночь. Она зевнула, не воспринимая важности происходящего, облизнулась на правдивое: — В тебе.

На последующие недоумения, негодования, перетекающие в отменно подобранные на польском выражения, которые Ин обычно бубнил под нос, друг отмалчивался, собираясь с мыслями, чтобы продолжить. Парень же стоял над ним, не смиряя себя. Конечно, он мог задушить человека напротив вопросами, начиная с «почему ты так долго молчал?», заканчивая уточнением «может мне съехать?», но давил он только видом. Впрочем, как и на всех.

Проанализировав прошедшие инциденты, Ин повод для проблемы нашел в очередной прихоти. Вчерашней, позавчерашней, не важно когда произошедшей и всегда мешающей всем.

Иногда могло показаться, что парень расплачивался за чью-то ошибку в какой-то из жизней. Прошлой, но точно не своей. Параллельной, но точно не своей. Его должна была только начаться, если, отдаваясь самостоятельности, прытко огибать контролирующие ниточки. Полупрозрачные, тонкие, тянущиеся до родительских рук. Он отчаянно их перехватывал, но отдавал не себе — людям, которым доверял. Френсису например.

Ин скрестил руки на груди в немом вопросе, на что друг отозвался: — Почему ты это сделал?

Совершенно дебильный вопрос, который парень заслужил самостоятельно разбирать в голове, вернул к вчерашнему дню. Победившему старания сделать его забытым. Ин ответил ёмко, уповая на правильность умозаключений.

— Потому что ты попросил.

— И только?

***

Впервые в жизни говорить не хотелось. Восторгаться, восхищаться или просто изрекать слова недоверия. Они даже в горле не застревали, не предлагали складывать в предложения. Лужайка с помятой от отпечатков ботинок травой все равно зеленела, листочки тянулись к солнцу, Ян за ними любовался золотистой каймой облаков. Пригретая земля предлагала насладится одной собой, отказывалась отпускать, ревновала. Нашептывала с помощью легкого ветерка, что с ней остаться будет лучше, дабы сердце полнилось спокойствием, таким несвойственным для этих мест. Но ещё не познакомившись с Ином, парень не был верен безмятежности. Что уж говорить про года взросления.

По оставленным следам и вмятинкам от следов детских ботинок он прошелся босой, не боясь испачкаться. Дорожка расширялась и приводила к выложенному камнем порожку, оставалось лишь дверь открыть, пока сон казался таковым в ещё одном, не в кошмарном, но в страшном от невозможности ещё раз увидеть прошлое. Пальцы легли на ручку, готовые когда станет нужно надавить и пропустить в объятия родных стен. Все вокруг остановилось: детские возгласы, крики птиц, рассекающих небесные просторы, сердце, до этого бьющееся почти бешено. Его никто не видел, не встречал, только приглашающий войти коврик, сбитый чьими-то прозорливыми ногами, настаивал пройти дальше.

О лицо разбился поток прохладного воздуха, не нагретого ни проникающим с кухонного окна солнечным светом, ни духотой. Все младшие члены семьи предпочитали проводить время на заднем дворе, сбегая в проказливой игре или балуя себя последними теплыми деньками перед новым учебным годом. Для кого-то первым, а для кого-то заключительным. А нос ударил аромат талька, хлопка с призвуком чего-то совершенно неописуемого, домашнего. Неяркого, ненавязчивого, но характерного запаха выпечки, быть может ещё каких-то приправ, чеснока. Ян точно не помнил, было ли происходящее выходцем из воспоминаний или совершенно новым, рожденным соскучившимся разумом. Да и так это важно, он здесь — это главное.

Встретивший сына дом, проводивший до кухни, пустовал —если верить наполнившему комнату запаху, то большая часть семьи уже позавтракала. Не считая самых младших, им и на второй этаж кровати залезать было категорически нельзя, так же и с вылазками без приглядки.

Вопреки ожиданиям, его удивила греющаяся на подоконнике фигурка. Одинокая, не томимая обязательствами, свесившая из открытого настежь окна ногу и за кем-то с интересом наблюдающая. Такая красивая, так хорошо вписывающаяся в это место. Не заменяя, наоборот сопровождая. Больше сопровождая в состоянии вполне пригодном для существования, чем успокаивала.

— Скрипки не хватает, правда? — Ни один человек из большой семьи не мог повторить голос Яна настолько филигранно, Ин лишь удивил присутствием. Парень подобрался чуть ближе, его спрятала полупрозрачная шторка, исписала узорами лицо.

Зачесанные волосы, заправленные за уши, были красивы. Невероятно, как у человека, похитившего сердце. Как у человека, которому хотелось говорить комплименты, клясться в любви и не выпускать из объятий, зная, что он хочет так же в них утопать.

Но это был он. И за все ненароком настигшие мысли можно было назваться нарциссом. И он это знал, пока наблюдал ненароком, боясь долго моргать, дабы не упустить секунды погружения в эту безмятежность.

Ян сирень любил. И мог бы букет из неё преподнести на время этого сна приглянувшимся, влюбившим эмоциям, слившимся в существо Ина. Они не выглядели чужеродно, не выглядели лишними в олицетворении умиротворения в семейном доме. И каждому члену этого дома по фиолетовой веточке. Сладкой и кружащей голову.

Они помогали разобрать, что так было всегда и что маленький мальчик с идентичным именем подружился ещё давным-давно с ними и никогда не расставался. И все его принимали, любили как брата и сына, помогали, грели в тепле, а сестра за ухо по весне цепляла веточку сирени. И никто не осуждал, кроме него самого.

Поэтому Ин восседал членом семьи и тянулся к солнцу впервые за несколько недель, точно поздний цветок с поляны перед крыльцом.

К сожалению, Ян четко не помнил, когда, вопреки воспитанию, начал копию напоминать, но это не так важно сейчас. Жалеть о потерянном времени не хотелось более.

Парень растянул искусанные губы в улыбке будто для старого друга. Немного напугавшего отсутствием и последним кошмаром. Даже если сейчас сон Ин создал ради принятия, перестав стараться напугать и спровоцировать Яна на действия скорые, то последний все равно был благодарен. Это лучшее, что можно было представить.

Чувствовала ли копия, что парень вновь расцветал или с прошлого раза многое переменилось? Не в полном объеме, но резкое изменение настроения не так выделялось — стало плавнее, изящнее. Ян контролировал себя, поняв, что Ин не отпустил его и в этом сновидении.

Волосы копии даже растрепанные от ветерка не стали хуже, отдавали благородным цветом, переливались подобно редкому коричневому алмазу среди десятка бесцветных.

— Я должен извиться. Попросить прощения за боль, которую мог доставить прошлой ночью, за поведение и за то, что совершенно ничего не помню. — Сизые глаза выбирали клеточки кожи, реснички, ранки на губах, родинки, главное вниз не смотрели. Копия не отвечала, но слов лишь Яна вполне хватало в месте, волшебным образом развязывающим язык для кристальной правды и искренних чувств. Соврать, быть может, здесь не было возможно по крайней мере ему. С ранних лет и по сей день.

— Ты действительно потратишь время на это? Дождись следующей встречи. И уйди к своим, — Ин проводил головой чью-то промелькнувшую фигурку, ответил спокойно.

— Я просто рад, что ты в порядке.

К последнему, по мнению копии, недостойному откровению, Ян мог бы добавить с десяток слов, олицетворяющих волнение с непомерным счастьем. Сколько был рядом, столько и питался окружением, от переизбытка выбросить этот заряд хотел, рассмеявшись искренне. Этот настрой Ин перебил: — у нас гости. Не спугни.

Ян аккуратно освободился от прохладной ткани занавесок, чтобы не обозначить свое присутствие. Глубоко вздохнул, готовясь родне в глаза посмотреть, не обнять, но посмотреть вживую. Пальцы опять зажали края футболки, оттянули, ногти сковырнули ниточки — парень так реагировал, когда с замиранием сердца ждал смену гудков теплым голосом. Он, стараясь не наступить на скрипучие дощечки, повернулся.

Из коридорчика на кухню любопытствуя  выглянула детская фигурка. Вызывавшая практически ту же реакцию, которую задала копия: ощущение дискомфорта с переплетением удивления, почти восхищения. Не страха. Кого бояться, на вид ребенку не было и десяти лет.

Ребенку, не напомнившему братьев в этом возрасте.

Впечатлительного, маленького, отзывающийся на родное «милый» с широкой улыбкой. Стараясь не попасться на глаза сожителям, осмотревшись, посеменил к полкам с видом возвышенным, словно намеревался совершить преступление. Он почти удерживался, чтобы затейливо рук не потереть, жмурясь от восхищения собственной идеи.

Его гость из настоящего с теплыми воспоминаниями не обменялась на восторг благодаря Ину рядом. Наоборот, парень застыл практически в янтаре, на деле в ловушке переплетений из воспоминаний и фантазий. Приснилось бы что-то из прошлого раньше, не сегодня из-за буквального проектирования встречи, родных глаз напротив и этих стен. Этих людей и их веселых голосов, доносящихся со двора. Яну подвох стоило поискать, дабы убедиться, что этот сон, уподобившись прошлому, начавшимся с отрывка концерта и песни «Eren», а завершимшимся… Он обернулся на копию.

Та, ощутив на себе взор, лениво повернуло голову, кивнула на шалопая, который перебирал в ящике инструменты, что-то старательно ища. Намекнула на главный центр внимания.

Разбираться с возможным предстоящим кошмаром, по мнению Яна, сейчас не стоило того. Достойное время истратилось на негативные пережитки, что при бодрствовании, что во сне, так что он нуждался в наслаждении кусочком наиприятнейшего действа. А на будущее развитие он вряд ли смог бы повлиять.

В выражении лица всё ещё проскальзывали намеки на волнение, старательно отгоняемые.

Сердце билось громоздко, медленно, отчеканивая по слогам приправленное атмосферностью «здравствуй».