Глава 43. Лаванда (1/2)

«На четвёртый день я перестала думать. На пятый — перестала чувствовать. На шестой — захотела умереть. На седьмой — я умерла. Но тело осталось.» — из вырванной страницы дневника Рук.

Удар пришёл внезапно — как вспышка боли, как брешь в самой Завесе. Лёд хлынул в лицо, сорвался по векам, врезался в дыхание. Горло свело, как от драконьего яда, мокрые волосы прилипли к вискам, кандалы на запястьях звякнули с глухим стоном металла, когда тело дёрнулось, не осознав ещё, где оно. Сорочка промокла за мгновение — тонкая ткань прилипла к коже, как саван.

Сознание медленно поднималось со дна, но не приносило ничего, кроме холода и тишины. Ни голосов, ни силы, ни ощущения себя. Никакой магии. Ни шороха Тени. Ни дыхания Духа. Ни следа Соласа. Лишь пустота — глубокая, звенящая, безымянная.

Глаза сфокусировались и я увидела каменные стены, грязь, плесень и капли, скользящие по цепям. Посмотрев на руки, на кожу, посиневшую от холода и тяжести кандалов, я заметила на железе тусклые, почти погасшие руны. Похоже, именно из-за них не доносился даже шёпот — ни голосов, ни магии. Да, в переулке она уже не отзывалась, но тогда я всё ещё могла обратиться к Соласу. К Тени. Сейчас — нет.

Я опять в клетке... Стоило ли оно того, Рук? Догнала Луканиса? Как теперь выбраться отсюда?

Мысли прервались, когда чья-то рука грубо рванула меня вверх. Ноги едва держали, и слабость свинцовой тяжестью осела в бёдрах, в животе, в горле. Я пошатнулась, почти падая обратно, но меня удержали, не давая опуститься на холодный и мокрый пол. Кто-то коротко и безразлично хмыкнул, и рывок стал резче.

— Давай, шевелись. — бросил голос за спиной. — Не сдохла же?

Мы шли по каменной лестнице узкого проёме без окон. Каждая ступень звенела железом моих цепей, а воздух вокруг меня стоял затхлым, как в гробнице, смрадом. Где-то над нами слышался такой живой и такой чужой звук улицы. Тревизо. Я всё ещё в Тревизо.

Я попыталась обернуться, но чья-то ладонь сомкнулась на затылке и резко дёрнула вперёд. Лоб ударился о край арки, ведущей в коридор, и солёная кровь капнула на губы.

Дверь в конце коридора распахнулась, и нас залил свет. Я резко зажмурилась от яркого света, после сплошного мрака темницы, но даже сквозь веки я ощутила — это не свет дня. Это закат. Значит, прошли почти сутки. Или больше.

Мы оказались в алтарном зале храма Андрасте. Пространство было высоким, как суд, где нет пощады, и глухим, как исповедь, в которой никто не слушает. По центру возвышалась статуя — огромная, золотая, ослепительная в свете заката, пронзающем окна. Андрасте с короной-ореолом на голове, с пустыми глазами и рукой, прижатой к груди, смотрела сверху вниз, как судья, что давно вынес приговор.

Вокруг неё — фигуры святых с курильницами, замерших в вечной молитве. От них тянулось тепло свечей, запах ладана, железа и пыли. Алтарь был усыпан восковыми жертвами, красными, как кровь. Всё внутри напоминало бойню, переодетую в святость.

Я замерла, не сразу понимая, зачем меня привели именно сюда. В голове звенела только одна мысль: «бежать». Она была почти звериной, и я попыталась отпрянуть, но рука храмовника метнулась к моей шее и сжалась, как хомут. Я захрипела, задыхаясь, и ловила ртом кислород.

— Только попробуй, дрянь, — прошипел он, сжав сильнее. — Я тебе вырву язык, что так мило воркует с одержимым Вороном.

Я почувствовала его горячее и мерзкое дыхание на щеке, и меня начало мутить.

Меня подвели почти вплотную к основанию алтаря. Храмовник со шрамом стоял у самой статуи, и его голос, когда он заговорил, разорвал воздух тишины, как хлыст.

— С добрым утром, Серин, — сказал он, и от звука этого имени меня будто ткнули в живот. — Готова к небольшому и, без сомнения, увлекательному путешествию домой? Круг Магов настоятельно рекомендовал вернуть тебя в башню… но, увы, не сказал, в каком состоянии. Думаю, что путь тебе не понравится.

Кто-то сзади накинул на меня чёрный плащ. Капюшон опустился низко, скрыв лицо, а ткань тяжело обвила руки и кандалы. Я сделала шаг назад, но грубые пальцы втиснули в мой рот грязную, пахнущую потом тряпку. Вкус был тошнотворным. Я попыталась дёрнуться, но меня уже прочно держали.

Мир сузился до капюшона, духоты, и того, как сильно билось сердце — так громко, что, казалось, его слышал весь храм.

Мы шли по переулкам целую вечность. И если бы я могла говорить, то из моих уст, наверное, сорвалось бы: «Что, не хочется тащить тело эльфийки самим? Или вы просто хотите, чтобы я прочувствовала всю свою беспомощность?». А я её ощущала.

Под подошвами храмовников хрустел мусор Тревизо, а в мои ступни впивались мелкие камни, сбивая и без того уставший шаг. Где-то каркали вороны, в чьём-то окне звучала лютня. До рынка, казалось, рукой подать. Но не моей.

Ночь падала быстро, как покрывало, укрывая нас всё плотнее. Я не помнила эти улицы, но запах был знаком — порт, влага, вино, вонь гниющих ящиков.

Нет. Нет-нет-нет. Корабль? Меня точно не найдут на корабле.

Но моё отчаяние не остановило их шагов. Мы вышли к порту, капюшон всё ещё скрывал лицо, но я почувствовала солёный ветер. Он пронёсся по моим плечам, сорвал с ушей капли пота и впился в запястья, словно хотел разрезать кандалы.

Но кандалы держались. А я — нет.

Меня грубо толкнули в сторону трапа, и я зашаталась, промычав сквозь кляп: «Ещё раз так сделаешь — и я тебе руки вырву!». Храмовники только громко заржали и один из них ткнул меня в бок — не больно, просто чтобы напомнить, кто теперь тут решает.

Шаг. Ещё шаг. Скрип дерева, скрежет петель.

Запахло плесенью, сырой шерстью и ржавым железом. Меня толкнули вперёд, и я рухнула на деревянные доски корабля — тяжело, плечом вперёд, без возможности сгруппироваться. Я не закричала, в этом не было смысла, просто глухо ударилась о пол, плечом стукнувшись о какой-то брус, и в ответ раздался короткий звон — кандалы на запястьях пристегнули к балке.

Шаги удалились, исчезли где-то в темноте, а я так и осталась сидеть на полу. Капюшон закрывал обзор, кляп всё ещё был во рту, а злость застилала глаза, будто могла сжечь всё вокруг. Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность. Я свернулась, насколько позволяли цепи, и прижалась щекой к доскам. Капюшон сполз, и кожа почувствовала, какие они были липкие, но не от крови, нет, а от соли и какого-то масла.

Лаванда. С примесью масла для полировки клинков — тонкий, холодный, до боли знакомый запах.

Луканис…

Сердце сжалось так сильно, что дыхание сбилось с ритма.

Добрался ли он до Илларио? Жив ли?

Я была благодарна этому запаху. Он давал что-то похожее на покой — хрупкое, мнимое, но достаточное, чтобы не рассыпаться. Нужно было взять себя в руки. Нужно было выбраться.

Но как? На корабле и в кандалах?

Обшарив взглядом каждый угол, я надеялась найти хоть что-то, что поможет открыть кандалы, но вокруг были только тюки с сеном, сваленная в кучу шерсть, перевязанная верёвками, и бочки с какой-то мутной жидкостью. Всё было бесполезно.

Ни щели, ни гвоздя, ни обломка. Кандалы сидели прочно и цепь не поддавалась. Движение корабля и приглушённый голос за дверью помогли мне понять две вещи:

Мы отплыли.

И я не выберусь сама.

Тишина в трюме была густой, как туман, и я слышала только собственное дыхание. И сердце. Оно билось медленно. Слишком медленно. Как будто тоже начинало сдаваться.

*******

Крыса сидела в углу и шевелила усами, принюхиваясь к чужаку, что оказался в её владениях. Я смотрела на её глазки-бусинки и мечтала превратиться в неё. Убежать в щель, спрятаться за мешком и просто ждать, пока корабль встанет у пристани. Грызун поднялся на лапки, уловив посторонний звук, и резко юркнул за тюк с сеном.

Моя щека всё ещё была прижата к деревянному полу и скрип лестницы отозвался под кожей. Я чувствовала каждый шаг, словно они проходили по мне. Ритм был неуверенный, почти ленивый, но от этого было только страшнее. Так ходят не ради долга, а ради удовольствия.

Я медленно перевела взгляд в сторону двери и дыхание тут же сбилось. Живот скрутило не только от голода, но и от страха — глубокого, животного, такого, что просыпается в теле раньше, чем в разуме.

Храмовник со шрамом спускался по лестнице. В его руке поблёскивала бутылка, и стекло ловило тусклый, грязно-жёлтый свет фонаря над люком. Шрам на щеке казался почти свежим, словно ожог вспыхнул заново от злости. Но это была не только злость. В его взгляде читалось то, чего я не хотела видеть. То, от чего внутри стало по-настоящему холодно.

— Живая, — хмыкнул он. — И рот у тебя всё ещё закрыт, значит.

Он что-то подкинул, и чёрствый кусок хлеба, ударившись о плечо, отлетел в сторону. Я не двинулась. Даже не повернула головы в сторону хлеба.

— Даже такая жалкая дрянь как ты должна есть. Тебя ведь надо доставить живой, — продолжил он лениво. — Хотя… кто потом станет разбираться, что от одержимой осталось по вине храмовника, благородного служителя Церкви, а что сделал демон? Верно?

Он подошёл, вытащил кляп изо рта и небрежно кинул куда-то в угол.

— Так лучше, правда? Теперь можно и ответить.

Я приподнялась с пола, села на колени и сомкнула пересохшие губы. Голос хрипел, но слова сорвались резко — как нож, соскользнувший с кости:

— Будь я одержимой, ты бы уже захлёбывался собственными кишками.

Он молчал всего секунду, затем отставил бутылку в сторону и шагнул ближе. Плащ соскользнул с моих плеч, и его руки рванули халат по спине вместе с тонкой ночнушкой. В следующий миг я услышала, как вытягивается плеть. Тихий, едва слышный звук, но он пронзил меня сильнее, чем горн, звучавший на стенах Вейсхаупта. Ещё до первого удара я знала: будет больно.

— Тогда тебе очень не повезло, — прошептал он, склоняясь ближе. — Значит, я не захлебнусь в собственных кишках.

Но вот ты…

Плеть взметнулась.

— Ты захлебнёшься в своём крике.

Хлёсткий звук разорвал воздух и спина вспыхнула огнём. Второй удар прошёлся ниже, третий попал прямо в старый рубец на плече. Я стиснула зубы, чтобы не застонать и не закричать. Ни единого звука не вырвалось из меня, только дыхание, сбившееся в рваный шёпот, и пульсация в ушах, как ритуальные барабаны долийцев.

Он ушёл, не дождавшись от меня крика. Просто развернулся и снова растворился в тени.

Я осталась сидеть на коленях, руки сжимали край ночнушки, язык прошёлся по пересохшим губам и ощутил солёную влагу. Только тогда я поняла, что слёзы всё это время стекали по лицу. Кинув взгляд на чёрствый хлеб, который всё равно не смогла бы проглотить, я тяжело выдохнула и опустила голову к закованным в кандалы рукам.

*******

Колени мои затекли и ныла каждая мышца, но я не сдвинулась с места. Спина горела, дыхание стало поверхностным, почти неслышным. Голова опущена, взгляд упирался в доски, а мысли — в пустоту.

Такое молчание легко принимается за спокойствие, но это было не так. Пустота в голове начала заполняться — медленно, как трюм водой. Не звуками, не голосами, не магией. Мыслью.

Во что превратился этот мир? Может… Солас был прав? Может, маги действительно не принадлежат этому миру? Может, им лучше уйти в Тень? Может, мир не заслуживает шанса?

Мысль пронеслась, как стрела и я осеклась.

Это уже не голос Соласа. Это — голос Эльгарнана. Храмовники — не все такие. Маги — не все святые. Серин цеплялась за этот мир, даже когда он вырывал у неё голос. Она верила, несмотря ни на что. И я… я знаю, ради кого живу. Команда. Варрик. Лина. Алистер. Леди Инквизитор. Луканис…

И словно сам мир решил проверить мою уверенность в своём выборе — верить в него, несмотря ни на что. Шаги вновь прошли по моей спине, и я подняла голову, глядя, как моя дичь и палач в одном лице шатался, будто лестница под ногами качалась, а сам он плыл вместе с миром по пьяной, кривой оси. В одной руке была новая бутылка, пахнущая кислым вином, другой он смахнул тряпьё с тюка сена — того самого, на который накануне отлетел хлеб, — и хрипло выдохнул:

— Ну что, Се-ри-н, сегодня ты выбираешь. Плеть… или я.

Я не ответила, только сжала кулак, пряча дрожь в звоне цепей, всё ещё стягивавших запястья. Он подошёл ближе, и запах его пота, вина и гнили, наполнил собой всё пространство — густо, как смрад из бочки с мертвечиной.

— Плеть или я, — повторил он. — Сама решай, кто тебе милее.

— Плеть, — выдохнула я осипшим, почти безжизненным, голосом.

Он засмеялся. Низко, с хрипом, в котором слышалась пьяная радость — та, что приходит, когда веришь, что победил.

— Как скажешь.

Доски под коленями казались живыми — они скрипели под каждым шагом, откликались на любое движение, словно сами запоминали боль, которая сейчас последует.

Он двигался неспешно, с ленивой размеренностью палача, которому некуда спешить. Плеть в его руке пела, вытягиваясь с наслаждением. Он дышал тяжело, с затяжкой — как будто смаковал предвкушение.

Я внутренне сжалась, думая, что само ожидание должно быть страшнее, чем удары. И не собиралась дарить ему ни единого своего крика.

Первый удар вырвал из меня воздух. Второй — пришёлся в то же место и я почувствовала, как кровь становится горячей на коже. Третий — ниже, ближе к пояснице. Он смеялся, а я всё ещё держалась. Всё ещё дышала. На четвёртом я тихо вскрикнула. На пятом — зажмурилась и уже не могла дышать ровно. На шестом — пальцы вцепились в цепь, как в перила над обрывом. Чтобы не упасть. Чтобы остаться.

На седьмом слёзы стекали по щекам.

На восьмом — видела только тени под веками.

На девятом — зубы врезались в губу, и вкус соли стал медным.

На десятом он молча рванул меня на ноги и повернул к свету, словно рассматривая своё творение.

Ноги подкашивались, мысли путались, цепь дрожала в моих руках. Я надеялась, что ему хватило., что он отомстил. Что он уйдёт.

Но он не ушёл.

— Тебе разве не больно? — прошипел храмовник. — Сейчас будет.

Резкий толчок — и я рухнула грудью вперёд, но он тут же пнул меня в бок, перевернув на спину. Рукоятка плети оказалась между зубов, как будто она могла заглушить мои крики. Но криков не было. Меня не было.

Я даже не поняла, в какой момент он задрал ночную рубашку, когда вцепился в мои бёдра, когда вошёл. Только доски подо мной — грубые, холодные, с занозами, что врезались в спину, в лопатки, в бедро. Только тяжёлое, отвратительное дыхание над моим лицом. Только толчки, от которых я задыхалась.

Он ушёл. Или уснул рядом. Я не знала. Тело моё не принадлежало мне, цепи звенели от едва заметных подёргиваний, как будто во сне. Я лежала, раскинувшись на досках, и чувствовала, как всё внутри уходит в землю. Не в Тень — туда я больше не могла попасть, а просто — в никуда.

И вдруг… в воздухе вспыхнул запах.

Лаванда…

И я закричала сквозь рукоятку плети, до хрипоты в лёгких и горле, до боли в висках, так что грудь приподнялась вверх и вновь опустилась вниз. Это был не крик страха, не крик боли — это был звериный, пустой вопль того, кто больше не может дышать молча. Мир сузился до крови на губах, звона цепей и лавандового запаха, который бил в голову сильнее, чем удары. Он был неуместным, чистым, словно издевательски чужим в этом трюме, и пах тем, кто не мог быть рядом. Его нельзя было выносить. Он был напоминанием о том, как было… и как больше не будет. Очередное касание кровавой спины о доски заставило зажмуриться от боли, и тогда… наступило освобождение. Я отключилась.

*******

Свет не разбудил меня, он просто медленно полз по доскам, пока не коснулся запястья. Он не грел меня. Вряд ли меня вообще ещё что-то могло согреть в этой жизни.

Я не знала, был ли это свет от рассвета или день стоял в зените. Не знала, ушёл ли храмовник. Не знала, жива ли. И, наверное, не была уверена, что хочу это знать.

Тело лежало странно: одна нога подогнута, другая вытянута, локоть вывернут, а щека прилипла к доске. Казалось, если я двинусь, то каждая кость в моём теле сломается. Или всё исчезнет. Или всё вернётся.

Цепь натягивалась при малейшем вдохе. Она звенела так тихо, что этот звук казался частью сна — того, в котором меня уже не было. Не было ни голода, ни боли, только липкость между бёдер, затёкшие пальцы и ужас в мышцах, который больше не пугал, а просто был.

Я не моргала. Просто смотрела в обшивку корабля и слушала, как медленно капает вода из трещины под потолком, прямо на край сена.

Кап. Кап. Кап.

И всё, что было мной, медленно растекалось, просачивалось сквозь кожу, через кости — в темноту, где не существовало ни Тени, ни времени. Только утро, которое ничем не отличалось от ночи.

На второй день, если это был второй, я перестала отслеживать шаги. Они стали одинаковыми: глухие, тяжёлые, скрипучие. Одни несли с собой вонь вина и смех, который въелся в память и поселился в черепе, словно паразит. Другие — воду, настойку для ран и чистую ткань. Но звук… он был один и тот же.

Плевать, кто войдёт. Плевать, кто ударит. Плевать, кто приложит тряпку к спине.

Один храмовник держал меня за волосы, другой — за запястье, чтобы я не задушила себя цепью. Один шептал «эльфийская дрянь», другой — «потерпи, милая». Один говорил, что я ничтожество, другой — что «ещё немного, и всё заживёт».

Слова сливались, голоса путались, и я больше не знала, кто из них передо мной. Просто смотрела мимо и молчала. Даже слёзы уже не лились, как будто и они высохли вместе с голосом.

Кандалы царапали кожу на запястьях — ровно в том месте, где когда-то были браслеты. Я пыталась вспомнить, как выглядела моя рука до цепей. Не получилось.

Когда в очередной раз кто-то вошёл, я не повернула голову. Только запах подсказал, что это не он. Другой. Без вина, без гнили, без смрада его пота на моей коже.

Он присел на корточки, осторожно коснулся моей щеки и что-то сказал. Голос был хриплым, уставшим, но не злым. Я не ответила и не отдёрнулась, просто закрыла глаза, позволив себе впервые за всё это время впустить внутрь отголоски чужого тепла.

Не потому что верила ему. Не потому что верила в себя. А потому что больше не могла выносить мысль, что в этом мире не осталось даже капли надежды.