Глава 43. Лаванда (2/2)

Во второй раз он пришёл с едой, чашей с водой, новой чистой тканью и очередной настойкой. Сев рядом, он не произнёс ни слова, и начал менять повязку на моей спине. Руки у него были грубые, все в ссадинах и мозолях — руки не лекаря, но человека, который делал это не в первый раз.

— Если не обработать, будет хуже, — пробормотал он, когда я невольно поморщилась. — Раны могут и затянуться… но потом начнёт гноиться. А это — хуже.

Я молчала. Он, похоже, этого и ждал, и больше ничего не сказал, только выжал ткань, поставил рядом миску с рагу, чашу с водой, и ушёл, не оглянувшись.

Когда доски от его шагов перестали скрипеть, я впервые за эти дни почувствовала, как что-то шевельнулось внутри. Это была не боль и не страх. Это было отвращение.

К себе.

Потому что часть меня — крошечная, ничтожная, почти невидимая, жаждала, чтобы он вернулся.

На следующий день он снова пришёл. Принёс ту же чашу с водой, хлеб, немного тушёного мяса и какую-то баночку. Запах ударил в нос мгновенно, такой мягкий и травяной, что я не сразу поняла и не сразу вспомнила. Лишь когда он открыл крышку и ткнул пальцем в вязкое фиолетово-серебристую массу, словно это было обыденным делом, мои зрачки сузились.

Лаванда…

Запах вспыхнул, как ожог от плети. Горло перехватило спазмом, а тело дёрнулось.

— Не бойся, это для заживления, — сказал он негромко, обмакнув пальцы.

Но я уже не слышала его.

Он снова здесь. Всё снова. Рубашка. Плеть. Доски под спиной. Рукоятка между зубов. Крики. Кровь. Лаванда.

Руки сжались в кулаки, дыхание сбилось, а я зашлась в беззвучной судороге, не успев даже вскрикнуть. Пальцы царапали пол, тело выгнулось, как в приступе. Рот открылся, но звука не было. Только глухой, сиплый выдох, что больше напоминал вой, чем голос.

Он отдёрнул руки, мазь выскользнула из пальцев и упала на доски.

— Всё хорошо, слышишь? Я только обработаю спину! Всё хорошо. — его голос доносился близко и мягко, но он не дотрагивался до меня.

Я зажмурилась. Лаванда горела в носу. Хотелось вырвать этот запах из мира, из себя, из памяти. Хотелось выдрать себе кожу с плеч. Хотелось…

Дыхание рванулось и, наконец, прорвалось в хриплый, срывающийся вскрик и я отползла в угол. Так далеко, как позволяли цепи. Прижалась к стенке и сжалась, затаилась, как крыса.

Он не подошёл, только сел у лестницы и молча ждал.

Запах выветривался медленно. Очень медленно. Когда всё стихло, я лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в пустоту.

Храмовник глухо выдохнул и сказал:

— Я больше не принесу её. Обойдёмся без неё.

И ушёл.

Чаша с водой и миска с тушёным мясом стояли там же, на расстоянии вытянутой руки. Но я не протянула руку. Просто смотрела. Сколько прошло времени я не знала. Свет у люка менялся, качка укачивала, и я снова терялась. Порой казалось, что я снова в прошлом, порой — в Тени, но чаще всего — нигде.

Я боялась есть их еду. Вдруг она отравлена? Последний раз я пила и ела ещё на Маяке и живот сводило от голода. Поэтому мои пальцы всё же потянулись к куску хлеба и миске с мясом. Я поднесла хлеб к губам, но не откусила. Долгое время просто держала, чувствуя, как ломоть впитывает солёную влагу с моего лица.

— Если я съем это, — прошептала я в темноту, — значит, я жива. Значит, он не забрал меня до конца.

Молчание не ответило.

— А если я не съем… значит, он всё ещё здесь. Во мне.

Пальцы дрожали, а губы пересохли. Я положила хлеб на колени, затем — снова взяла. Снова положила. Снова взяла. И откусила. Жевать было больно, глотать — ещё больнее. Слёзы катились по щекам, но не из-за вкуса еды, а от чувства. Словно каждое движение челюсти прожёвывало не только хлеб, но и боль. И память. И страх.

Я доела весь кусок, потом взяла ложку и приступила к мясу, а потом отпила воду маленькими глотками. И только когда всё было съедено, опустила чашу на пол. Рука осторожно тронула цепь на запястье.

Надо думать как выбраться отсюда. Если и был шанс, то только на суше. В море — шансов почти не было. Надо разобраться с кандалами. Хотя бы с теми, что на ногах.

Сон пришёл не сразу, но в ту ночь он был тише. Без запахов, без образов, без крика. И впервые с тех пор, как меня сломали, он не вернулся.

Однако он вернулся через два дня, пошатываясь, словно доски под ногами плыли вместе с ним. В руках ничего не было, но на поясе я заметила связку ключей. Решение мелькнуло быстрее, чем боль от его принятия.

Я должна выдержать и достать эти ключи. Должна его вырубить, когда он будет надо мной.

Бутылку, оставленную им в первую ночь, я спрятала у балки, к которой крепилась цепь. На случай, если всё решится ударом. Мне стоило лишь протянуть руку к ней в самый нужный момент.

Но когда его запах заполнил каждый мой вдох, каждую клеточку моего тела, меня чуть не вырвало, руки затряслись и я не была уже уверена, что смогу исполнить то, что задумала. Цепь дрожала под стать моим рукам, выдавая мой страх. Я уже ожидала очередного его: ”Плеть или я?”, но он ничего не сказал, просто плюхнулся на тюк рядом с моей цепью, опёрся лбом о стену и уснул.

Я затаила дыхание. Сердце грохотало в грудной клетке, словно хотело вырваться наружу. Казалось, его слышали даже те, кто наверху. Всё моё тело, всё моё сознание сжалось до одного желания — достать ключ. Но нельзя было ошибиться, нельзя было задеть цепь, нельзя было дышать громко.

Опустив руки на деревянные доски, я подобралась к нему так тихо, как крыса, которая сидела в углу и наблюдала за мной. Каждый сантиметр давался с болью, но я не отрывала взгляда от цели. Раз — вдох. Два — потянулась рукой до его пояса. Три — замерла, когда он всхрапнул. Цепь звякнула, дёрнув кольцо в полу, и всё замерло. Я тоже. Не дышала. Даже кровь будто застыла в теле и только звенела в ушах, как барабан.

Рука дотянулась, пальцы соскальзывали, потом вновь ловили кольцо с ключами. Наконец, мне удалось схватить их и аккуратно снять с его пояса.

Я перебирала один ключ за другим, сравнивая с сердцевиной в кандалах на ногах. Один, другой, третий. И, наконец, на седьмом — он подошёл. Я вытянула его из кольца, сжала в кулаке, и в этот момент услышала шаги. Быстро вернув связку на пояс храмовника, я отползла обратно к балке и глянула на её основание и на свои руки.

Мне нужны были три ключа...

Храмовник, который помогал мне с ранами, появился на лестнице. Он посмотрел на меня, потом — на пьяного храмовника, и вдруг… выдохнул. Словно удерживал этот выдох всё время, пока спускался.

— Давай я его уведу? — сказал он тихо, понижая голос, чтобы не разбудить своего товарища. — Я надеялся, что и сегодня он не сможет дойти до тебя.

— Это благодаря тебе он… вчера не пришёл? — выдохнула я так тихо, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины своего тела.

— Скорее благодаря изрядному количеству выпивки, которую я ему подливал. — устало усмехнулся он.

Я опустила голову, волосы упали вперёд, скрыв лицо.

— Спасибо, — прошептала я.

Он молча кивнул и поднял храмовника под руки. Тот что-то забормотал, застонал, но пошёл — вяло, как кукла с обвисшими нитями. И они ушли. А я осталась. С дыханием, что наконец стало моим и с мыслью:

Я смогу.

*******

Сквозь сон до меня донёсся глухой удар — корабль причалил. Шаги то поднимались по трапу, то спускались обратно, перемежаясь голосами, криками, командами. Всё внутри меня сжалось — приближался момент, ради которого я дышала. Цепь отстегнут сразу, чтобы вытащить меня из трюма. Мне оставалось только дождаться, когда они потеряют бдительность и освободить свои ноги. Ключ подходил лишь к кандалам на ногах.

Ко мне спустился храмовник, который залечивал раны, отстегнул цепь, накинул на меня плащ, закрывая голову и вывел наверх. Свежий воздух ударил в лёгкие, как что-то нереальное и чужое. Я успела забыть, что мир вообще существует за пределами трюма. Ноги двигались неохотно, каждая — словно отдельно от тела. Всё болело. Спину жгло, даже несмотря на то, что кровь уже не текла — сказывались настойки и грубая, но аккуратная забота моего неожиданного спасителя.

Когда меня вывели на сушу, я не сразу поняла, где мы. Свет бил в глаза, запахи смешивались в тошнотворный ком: соль, рыба, гарь. По длительности пути можно было предположить, что мы в Орлее… или в Ферелдене. Но точно — я не знала.

— Может, снимем кандалы? Верёвки надёжно её удержат, — отозвался рядом знакомый голос храмовника. Он осторожно держал меня под локоть, почти бережно, помогая идти.

— И чтобы она сбежала? — хрипло отозвался другой и внутри меня всё сжалось. — С меня хватит этих игр в догонялки.

Если бы они решили заменить кандалы на верёвки — мой побег закончился бы ещё до его начала. Ключ был, но ножа, чтобы перерезать верёвки — нет. И, впервые с того самого дня, я ощутила к нему благодарность. За то, что он оказался упрямым ублюдком и не доверял даже верёвкам.

— Бунт в эльфинаже… в Денериме… — донёсся чей-то голос рядом, вперемешку с запахом рыбы, гнили и мокрых досок.

Слово «Денерим» ударило сильнее, чем отвращение к слову «эльфинаж».

Ферелден. Меня привезли в Ферелден.

Я опустила взгляд, руки дрожали, кожа изрезана, ногти обломаны, в запястья въелись следы оков, будто клеймо. И вдруг внутри родилась мысль — тихая, злая, точная, как лезвие.

Я не позволю им дотащить меня живой.

Меня дотащили до повозки, ноги цеплялись за мостовую, подкашивались на каждом шаге, и только цепкая рука храмовника под локтем не позволяла мне упасть.

Повозка стояла у переулка, запряжённая двумя лошадьми. Внутри были мешки с мукой, тюки шерсти, сено, ящики с едой и бутылками, звенящими при каждом шаге. Меня усадили между грузом, спиной к колесу, и тщательно проверили кандалы, словно я могла взлететь, даже не вставая. Двое храмовников заняли переднее сиденье и взялись за вожжи, а ублюдок встал рядом, облокотившись на край повозки и не сводил с меня взгляда. Двое других остались на лошадях, словно сопровождение для важного груза. Один из них, с крепкими плечами и сверкающим нагрудником, вскоре развернул коня и ускакал вперёд — передать, что «одержимую доставляют».

Прежде чем тронуться в путь, храмовник с ожогом потянулся к своему поясу.

— Пей. До Круга — три дня. И без воды ты долго не протянешь. — сказал он, протягивая бурдюк. Говорил он спокойно, почти лениво, но в его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось. Слишком внимательный взгляд и слишком довольный. Как будто он знал, что я сделаю — и ждал этого.

Я взяла бурдюк с покорной неторопливостью, приставила к губам, чуть наклонила и отпила, позволив жидкости скользнуть в рот. Горло сделало едва заметное движение, словно глоток действительно был.

Храмовник ухмыльнулся:

— Вот и умница.

Он забрался на свободную лошадь и поскакал вперёд. Как только повозка дёрнулась вслед за ним, а колёса заскрипели по булыжникам городской дороги, я резко повернулась в сторону и выплюнула всё в сено. Рядом шевельнулся тюк шерсти, загремели бутылки в ящике, и от того места, куда я сплюнула жидкость, повеяло сладковатым запахом — знакомым, липким, почти уютным. Почти. Так пахла настойка Дориана. Та самая, что он дал мне в одну из ночей, когда я не могла уснуть.

Возможно, там и правда было снотворное. Или яд. Или просто вода.

Но даже плевок в сено не спасал меня. Я знала — за те несколько минут, пока жидкость оставалась во рту, её хватило, чтобы снотворное успело впитаться в слизистую. Засну я не на всю ночь, но на пару часов точно. А этого уже было достаточно, чтобы упустить шанс.

И я также знала, что если не засну сейчас — он даст мне выпить снова. Но если я притворюсь — есть шанс, что позже они не станут так внимательно следить за мной. Поэтому, когда храмовник обернулся в мою сторону, я уже лежала лицом в сене, позволяя телу дрогнуть, дыханию — сбиться, а разуму — начать проваливаться.

Границы между сном и явью стёрлись быстро. Иногда я проваливалась в дрему, и в ушах оставался только стук колёс, иногда — возвращалась, и увидела, как мы миновали ворота города, как одна из лошадей фыркает, отстаёт, но затем снова догоняет. Храмовники болтали между собой, не замечая, как я крепче сжимаю в кулаке ключ, как ловлю взглядом лес, что медленно надвигается с обочины. Кроны всё гуще, тени всё плотнее… укрытие всё ближе.

Закат растаял за листвой, уступая место новолунию. Лес заволокло тьмой, и тени вытягивались вдоль дороги, качаясь, будто сами тянулись ко мне — молча, терпеливо, как к давно обещанной.

Я почти растворилась в этих тенях, когда вдруг раздался хриплый голос:

— Было бы проще добраться до Круга по Имперскому тракту, а не тащить эльфийку через лес Бресилиан.

Всё внутри меня оцепенело, спина вспыхнула болью, словно кнут снова рассёк кожу, а бёдра сжались — как тогда, когда он… Тело вспомнило раньше, чем я успела понять.

Лес Бресилиан? Роща... Я должна добраться до неё. Она меня скроет от них.

— Разве порождения тьмы не захватили Редклиф? И озеро Каленхад, говорят, в скверне? — отозвался голос помоложе.

— Из Редклифа их выбили, — хмыкнул храмовник. — Но озеро всё ещё в скверне. Потому Первый Чародей, рыцарь-командор и новая Верховная Жрица — Аурелия Вторая, ждут нас в Гварене.

— Главное, чтобы на пути не нарваться на оборотней или долийцев.

Столько людей ради одной меня? Где Лелиана?

— …Мы могли бы остановиться у развилки, — неуверенно предложил молодой. — Там родник, и место открытое. Удобно следить за подходом.

— Открытое — значит уязвимое. Лучше в лес, к старой охотничьей стоянке. Там по утру туман — нас не заметят, — хрипло бросил он, и в голосе звенело раздражение.

— И надо влить ей ещё снотворного, — продолжил он с ленцой. — А то, глядишь, её дурную башку снова посетит мысль бежать. Даже несмотря на то, что она отрезана от магии. Конечно, у нас есть её кровь — выследить легко, как зверя по следу. Но я не хочу снова прочёсывать лес. В прошлый раз мы уже подумали, что она сдохла. — он хмыкнул, и в голосе засквозила обида. — Но и теперь у меня есть отравленный меч. И не только он, — добавил ублюдок тише и грязнее, словно смакуя. И заржал. Сально, низко, как будто уже представлял, как и чем будет меня «наказывать».

Бежать надо сейчас. Пока мы не остановились на привал, пока ключ у меня и пока в ногах ещё есть хоть капля силы. И пока он не подошёл ко мне.

Колёса повозки скрипнули, подскакивая на ухабе, и в тот самый миг я поняла — сейчас. Лес был рядом, тень деревьев легла на дорогу, воздух потяжелел от влаги и хвои. Я опустила взгляд, нащупала край кандалов на ногах, медленно, почти незаметно, разжала руку с ключом и, затаив дыхание, начала отпирать. Замок щёлкнул так тихо, что сердце стучало громче. Я накинула плащ на тюк, создав из себя иллюзию, и перекатилась ближе к краю. Прыжок. Сено хрустнуло подо мной, и земля ударила в колени.

Я не оглянулась, сорвалась с места, будто всё моё тело было одним пульсом. Ноги разрывали воздух, остатки ночнушки цеплялись за сучья, кровь стучала в висках. Я не знала, кричу ли я или кто-то другой, как и не знала, слышу ли чьи-то шаги за спиной, или это собственный страх так гремит в ушах. Мир качался, будто я всё ещё была в трюме.

Сзади раздалось истошное ржание лошади, словно и она сама почувствовала панический рывок, а за ним — крик:

— Она сбежала!

Звук стали, вырываемой из ножен, прозвучал, как приговор.

Меня уже искали. Меня уже преследовали.

Я споткнулась о корень, упала, разбила колено, но сразу встала, словно сама земля была моим врагом. Лес жил — под ногами шуршали листья, между деревьями мерцали огоньки, возможно — факелы. Я не понимала и просто неслась, как дикая, как одержимая, как зверь, которому больше нечего терять.

— Рук, стой! — голос резанул так, словно он был внутри меня.

Я рухнула к ближайшему стволу, спиной к коре, как будто дерево могло меня защитить. Спина зашипела от боли — кора врезалась в незажившие раны. Паника накрыла меня, как посмертный саван, сердце колотилось, губы дрожали и шепот сорвался с губ:

— Нет… нет… вы не возьмёте меня живой! Нет!

Руки метались по земле, как у слепой. Хоть что-нибудь — палку, камень, осколок. Убить — его, себя, всех. Тело дёргалось, страх уже не гнал — он сковал, распластал, вселился в каждую жилу.

Шаги. Слишком близко. Кто-то остановился рядом. Я зажала рот, но дышала всё равно слишком громко. Кто-то опустился на корточки рядом. И запах… он ударил, как пощечина.

Лаванда…

— Нет! — вырвался из меня пронзительный и истошный крик. Я вцепилась в волосы, раскачиваясь взад-вперёд, как будто так могла согнать голос, запах, воспоминания. — Кнут! КНУТ! Я ВЫБИРАЮ КНУТ! ТОЛЬКО НЕ ТЫ!

Мир взорвался звуками — топотом, криками, лязгом стали. Всё смешалось, и в этом хаосе я уловила:

— Создатель… что они с ней сделали…

Где-то сбоку раздался второй голос, окрашенный тревогой:

— Я не уверен, что она дойдёт до лошади. И не уверен, что переживёт дорогу до порта.

— Дориан, — откликнулся третий голос, — погрузи её в небытие.

Что-то коснулось моего лба, как прохладная вода. Сил больше не осталось. Сознание уходило, но последняя мысль выжгла себя в разуме, как шрам:

Где… роща?.. Если бы… добраться… я бы спаслась.