V (1/2)

После ужина я примчался под лестницу. По дороге мы с Бледным попихались в коридоре, чем подняли друг другу настроение. Молли смотрела на нас как на идиотов, не понимающих серьёзность происходящего. Но мы всё понимали.

Мы ещё раз обсудили план. Молли нужно было выманить девчонку, чтобы мы с Бледным влили ей в рот снадобье Стервятника.

Мы покурили, дожидаясь, пока погасят свет в коридорах, и только тогда поднялись на ту самую площадку, где сегодня произошли разборки. Молли исчезла в темноте на территории девчонок, мы же остались ждать. Бледный, волнуясь, постоянно топтался на месте и периодически вздыхал.

― Ты ссать, что ли, хочешь? ― не выдержал я. ― Чё ты мнёшься?

― Боюсь, ― пискнул он.

― Не бойся, ― отозвался я. ― Держи только крепче. Я в тебя верю.

― Не пойду я в темноту, ― послышался знакомый мне писк. ― Там страшно! Нам с ребёночком страшно!

― Я сказала, что пойдёшь! Страшно ей, блядь! ― послышался затем голос Молли. ― На член без резины не страшно было садиться?

Мы с Бледным были уже наготове. Я быстрым движением передал Молли пузырёк, а сам зажал залётной рот. Где-то рядом Бледный держал её руки.

― Начнёшь орать ― будет ещё хуже, ― угрожающе прошептал я ей на ухо, та замотала головой. Я сцапал её подбородок и крепко сжал.

― Открой ротик, летит самолётик! ― пошутила Молли, отчего нас всех дико разобрало на истерический смех. Она ухватила девчонку за волосы, запрокинув ей голову, и аккуратно влила ей в рот снадобье Стервятника до последней капли. Я тут же зажал девчонке рот, Молли — нос.

― Глотай, девочка, ― прошипел я, ― умничка.

― Только вякни об этом, ― пригрозила Молли, ― и я тебя прикончу. Поняла? ― Молли дёрнула плачущую девчонку за волосы. ― Поняла? ― девчонка что-то промычала, и мы с Бледным её отпустили.

― Не думаешь, что выблюет всё? ― с сомнением произнесла Молли.

― Проследи лучше за ней, ― помялся я, ― или, может…

― Нет, ― остановила нас Молли. ― Бледный ещё может быть, а вот тебя, Ёблышко, там видеть не хотят. Говорят, пиздец пугаешь зрачками своими.

― Так в лицо бы мне сказала! ― выругался я, на меня тут же зашикал Бледный. Молли уже унеслась в темноту этажа.

― Нихуя не понял, ― растерянно протянул я.

― У-у-у, ― протянул Бледный, почёсываясь, ― кинули тебя, брат, вот что.

― Нихуя не понимаю, ― продолжил я твердить своё, пока Бледный не дёрнул меня за рукав, призывая сейчас же сматываться.

Мы беспокойно курили в темноте этажей.

― Мы же её не того?.. ― то и дело спрашивал крысёнок.

― Не того, ― из раза в раз отвечал я. ― Стервятник знает своё дело.

― Как там Молли, интересно? ― по густой темноте нёсся его беспокойный шёпот.

― Молли справится, ― устало отвечал я. ― Она смелая и умная.

― Моя девочка, ― улыбался Бледный.

Крысёнок прижался ко мне.

― Спать хочется, ― пискнул он. ― Разбудишь, если вдруг шо?

― Конечно, ― пообещал я, обнимая его.

Спать совсем не хотелось. В кишках копошилось смутное чувство тревоги. Бледный ничего не замечал, он уже вовсю сопел, раздражая этим Дом.

Что-то случится, думал я. Что-то обязательно случится, вот сейчас или чуть позже. От волнения я пожевал волосы Бледного — немного помогло, но совсем не заглушало в подсознании вопли о том, что всё будет очень плохо.

Я не хотел выпускать изо рта прядь волос крысёнка. Казалось, если сделаю это, то тут же потеряю его во тьме коридоров. И тогда обязательно должен буду его найти. Он заблудится, будет плакать и звать на помощь. Он никогда не станет частью Дома, понял вдруг я, и Молли тоже, как бы я этого ни хотел. Дом не покажет им свои удивительные, пугающие чудеса, он будет упрямо молчать с ними, потому что они чужаки. И если крысёнок такой, то его малая частичка тоже в скором времени исчезнет, понял я. Раз Дом не принял Бледного, то и его семя отвергнет тоже. Я выплюнул прядь и принялся ждать, что же решит Дом.

Вскоре, повинуясь внезапно возникшему чувству, я разбудил Бледного. Тот испуганно подскочил, зашуршал рядом.

― Идём, ― шепнул ему я. ― Надо подняться повыше.

Крысёнок пошёл за мной, не задавая вопросов. Он неожиданно чихнул, мы оба вздрогнули. Я надеялся, что он не вздумает больше чихать или хотя бы прочихается до этажа воспитателей и девочек. Мы вернулись на ту же площадку. Стояли, задрав головы, всматривались в темноту, но ничего не происходило. Бледный предложил покурить, и мы спустились на пролёт ниже.

― Зачем мы поднялись? ― наконец, спросил Бледный. Мне не хотелось его пугать, но воющий в окна ветер делал это за меня.

― Не уверен, но будь готов, если что, ― расплывчато ответил я.

― Жопой чуешь? ― подсказал Бледный.

― Ага.

Ветер бросался на окна, дребезжа стёклами, но не мог нас достать. За всем этим мы не сразу услышали шаги наверху. Когда пробежали по коридору в очередной раз, тогда и напряглись. Бледный хотел рвануть, но я его придержал. Вслед за беспокойным, явно девчачьим, топотом, послышалась взволнованная поступь одной из воспитательниц.

Я схватил Бледного за руку и потащил за собой вниз. Мы проскочили Предмогильную площадку и затаились за огрызком двери недалеко от Пёсьих комнат. Я часто размышлял, а как Псам такое неприятное соседство?

Моё чутьё сработало. Уже через несколько минут по лестнице застучали торопливые шаги, а затем воспитательница нырнула в Могильник. От него отделился какой-то силуэт и направился к нам. Это оказалась Молли. Мы оба беспокойно подорвались, девочка тут же на нас зашикала.

― Я буду с ними, ― вздохнула она, ― чтобы не привлекать внимания.

― Так что случилось? ― не выдержал я.

― Кажется, сработало, ― глухо отозвалась Молли. ― Не высовывайтесь! ― предупредила она, прежде чем убежать от нас.

Открылась дверь Могильника, тускло вспыхнула лампочка на Предмогильной. Молли уже не было. Из Могильника выбрались два Ящика с Паучихой, во главе процессии шагала растрёпанная воспитательница. Она то и дело кутала плечи в платок, что-то причитая на ходу, жидкая коса трепыхалась у неё за спиной. Ящики, занятые своими носилками, и Паучиха абсолютно никак не реагировали на эти причитания.

― Только не ори, Бледный, ― шикнул я на трясущегося у меня под боком крысёнка, когда процессия исчезла в темноте этажей. ― Что бы ни случилось, не ори.

Чтобы перестраховаться, я притянул к себе Бледного и зажал ему рот ладонью. Какое-то время было тихо, потом на площадке послышались приглушённые голоса, за ними воспитательский призыв девчонкам разойтись по комнатам, следом чей-то вскрик. Раздались тяжёлые шаги, снова появилась Паучиха, открыла пасть Могильника, следом за ней высунулись Ящики с носилками, на которых лежала та девчонка. Бледный задёргался, заметив кровавую простыню, которой она была укрыта. Могильник заурчал утробой, принимая в себя свежую кровь, клацнул пастью, и всё затихло.

На Предмогильной погас свет.

Я отпустил пускающего слюни и норовившего меня укусить крысёнка.

― Мы её точно того! ― шипел он.

― Нет же! ― шипел я в ответ. ― Не видел, что она дышала?

― Да как ты это разглядеть смог?

«Живая она. На этот раз у Стервятника получилось».

Голос Тени был наполнен пугающей гордостью. Но что значит «на этот раз»?

― Живая она, ― повторил я за ним. Бледного это не успокоило. Меня мутило так, что казалось, сейчас вырвет.

На лестнице пахло только что выкуренным табаком. Я попытался подавить подбирающийся к горлу сгусток тошноты. Этажом выше мне померещилась чья-то тень.

― На этот раз получилось, ― пробормотал я.

Тень наверху исчезла.

На Предмогильной тихо открылась дверь. Бледный либо не думал убегать, либо уже убежал. Я осторожно высунулся. Оказалось, вышла Молли. Она где-то в темноте гладила по голове Бледного.

― Я соврала им, сказала, что её подруга, ― прошептала Молли, ― сказала, что хочу быть рядом. Паукам, похоже, насрать.

― Это им сейчас насрать, ― прошептал я в ту сторону, где должна была быть Молли.

― Если что, я спрячусь. Но я должна быть там, когда эта швабра очухается. Вдруг она захочет раскрыть свой поганый рот.

― А нам что делать? ― шмыгнул носом Бледный.

― Снимать штаны и бегать, бля! Не знаю.

― Мы тут будем, ― решил я. ― В коридоре заночуем. Если что, зови.

Я не видел лица Молли, но решил, что она смотрит на нас как на идиотов. Особенно на меня.

― Ну сидите, ― помолчав, выдала она.

Молли бодрилась, но я слышал в её голосе беспокойные нотки, которые она пыталась скрыть. А за этими нотками чувствовался самый настоящий страх ― нам с Бледным не узнать, что она сегодня видела, и она вряд ли скажет.

Я попытался нащупать Молли в темноте, чтобы как-то её утешить, но та добровольно отправилась в пасть Могильника. Снова открылась дверь, но на этот раз это была не Молли. Паучиха подозрительно зыркнула в темноту, но мы успели спрятаться, и она исчезла.

Темнота Дома давила свинцовым фартуком. Мы сидели в плотной черноте, дыша ртом, как собаки. Воздух у Могильника был очень тяжёлый.

Дом отверг частичку Бледного, а значит, и самого Бледного скоро отвергнет. Как же он это сделает? Позволит остаться до выпуска? Так далеко я не мог зайти даже мысленно. Чувство тревоги жгло где-то в желудке, будто я сожрал красного перца. А если Дом настолько жесток, что позволяет убийство в своём бескрайнем нутре, то что ему стоит избавиться от ещё одной пылинки? Стряхнуть с себя крысёнка, поддев пальцем, как мелкое насекомое. Ведь такими мы кажемся Дому?

Молли с Бледным плывут где-то на поверхности, не углубляются в дебри, быть может, они и не слышали никогда о таком. Я же зашёл так далеко, что стал растворяться. Чем громче я слышу Дом, тем меньше понимаю, что за его стенами. Крысята всё ещё живут там, по ту сторону. Я же тому миру больше не принадлежу.

Я с жутью признался сам себе, что готов и дальше погружаться в Дом. Но крысятам я не желал этого всем сердцем. Как же мне их спасти?

― Лицо? ― прошептал где-то рядом Бледный.

― Да?

― Ничего, ― вздохнул крысёнок, ― боялся, шо ты не тут.

― Я тут, ― отозвался я, ― я думаю.

― А о чём?

― О том, что вам с Молли было бы лучше не здесь. А где-нибудь вне Дома.

― Опять ты за своё, ― в этот раз Бледный отпирался не так уверенно. Быть может, в этот раз я зародил в нём мысль о побеге. Я надеялся на это и одновременно боялся, как огня.

Молли вышла к нам, казалось, через долгие часы. Я не знал, как Бледного, но меня сводила с ума эта плотная, как вата, тьма. Дыхания Бледного рядом с собой я почти не слышал, зато слышал, как громко сопит Дом. Слышал, как урчит, сыто переваривая новую жертву, Могильник.

― Молли, уходи оттуда, ― простонал я, хватаясь за голову.

― Нет, ― отрезала девочка. ― Потому что сейчас эта швабра пришла в сознание. И я не ебу, что мне делать!

― Надо ей втолковать, чтобы она молчала, ― потёр я сухие глаза, но темнота, кажется, стала ещё гуще. ― Она вообще воспринимает сейчас хоть что-то?

― Ну, ― подумав, ответила Молли, ― она ещё объёбанная, но я с ней тихонько поговорила, и она не вопила, но очень подозрительно говорила со мной.

― А что Пауки? ― спросил я. ― Как у тебя получается мимо них шнырять?

Молли фыркнула.

― Паукам, думаешь, есть дело? Они спать расползлись. Обкололи её чем-то и всё. Я под кроватью сидела, меня и не заметил никто. А та Паучиха на выходе дрыхнет так, что слюни по подбородку текут.

«Я тебе помогу, Лицо. Ты же не хочешь, чтобы у тебя и твоих крысок были проблемы? Очень большие проблемы».

Ради Молли и Бледного я готов был пойти и на сговор с Тенью. Один раз ведь можно.

― Я поговорю с ней, ― уверенно сказал я. ― Идём, покажешь, где она лежит. Или нет, просто скажи, сам найду. Я стал неплохо ориентироваться в Могильнике.

Я был уверен, что Молли странно на меня смотрит.

― Останься с Бледным, ― попросил я. ― Я справлюсь.

― Ты уверен? ― переспросила Молли.

В её голосе отчётливо звучала усталость. Она бодрилась, но была готова без раздумий скинуть на меня груз в виде той девчонки, я же был готов взвалить его на себя. Лучше так, чем вариться в адском компоте своих мыслей. Я подумал, что, если вдруг меня захотят отправить в Клетку, живым я им не дамся.

Молли, обхватив моё лицо руками, зашептала на ухо, как найти палату девчонки. На прощание она поцеловала меня в щёку на удачу.

Я заковылял на Предмогильную, едва справляясь с задеревеневшим коленом. Да что с ним такое? Кажется, зря столько сидел, скрючившись на полу. Меня покачивало, но я знал, что это обычный эффект от близости Могильника. Я осторожно сунулся в дверь. Как и сказала Молли, дежурная Паучиха спала, заливая слюной подбородок и стол.

Меня ощутимо пошатывало. Я старался не терять опору, иначе пришлось бы опираться о стены, которые так и норовили укусить. Всё те же, с тысячами ртов, трансформирующихся и передвигающихся, как им вздумается. В ушах стоял неприятный гул, становящийся всё тоньше, едва не переходящий на писк.

«Держи себя в руках, Лицо. Мне здесь так же хреново, как и тебе».

Гул постепенно нарастал.

― Ты их слышишь? ― шепнул я, но Тень не ответил.

Никем не замеченный, я вошёл в палату. Девчонка вроде бы спала. Ничего странного я в ней не заметил. А бледными все в Могильнике кажутся. Мне послышался какой-то шёпот. Чёртовы стены. Девчонка распахнула глаза и уставилась на меня. Я приложил палец к губам.

― Не вздумай орать, ― предупредил я.

― Что тебе надо? ― испуганно прошептала она. ― Ты кто?

Она была привязана к капельнице, это давало мне преимущество. Так точно никуда не побежит, да и это лекарство в огромной стеклянной колбе здорово затормаживало её реакции.

«Не тупи. Чем меньше мы здесь находимся, тем лучше!»

― Я надеюсь, ты будешь хорошей девочкой и будешь молчать.

― И что ты мне сделаешь? ― зло прошипела девчонка. ― Я о вас троих расскажу всё. Расскажу, что вы изнасиловали меня. Вдвоём! А потом избили. И про Молли расскажу. Что её все пацаны трахали. И она пять абортов уже сделала!

Я вскипел. Голос девчонки ультразвуком резал мне слух. Перед глазами поплыло. Да как она смеет изрыгать такую грязь?

― Послушай меня сюда, тварь, ― прорычал я, ― захлопни свой грязный рот и уясни вот что. Если ты скажешь хоть слово, я тебя нахуй убью. И СОЖРУ ТВОЁ ЛИЦО. Ничего не было, ты всё забыла, ВСЁ ПРОИЗОШЛО САМО СОБОЙ, поняла? А иначе Я ОТОРВУ ТВОЮ ЁБАНУЮ ГОЛОВУ.

Я тяжело дышал, но ни черта не понимал. Пелена перед глазами немного прояснилась, и я понял, что держу девчонку за волосы. Та безмолвно раскрывала рот, как рыба, в глазах её отбивалась паника, будто к ней заглянул монстр с тремя головами, а не простой пацан.

― Поняла или нет? ― я разжал пальцы.

Девчонка молчала и практически не мигая смотрела на меня. Меня это разозлило. Меня разозлило, что ничего не работает. Что Тень не помогает, как хотел. Что чёртовы стены не хотят затыкаться!

Невнятный гул перерос в крики, крики обрели смысл, и я слышал каждое слово. Стены не просто кричали, они вопили, разрывая мои барабанные перепонки. Исступлённо визжали. Сладострастно шептали мне в уши. В этом дьявольском хоре слышалось только одно.

УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙ.

― Я тебя убью! ― зарычал я, и снова пелена перед глазами. Мои-не мои руки схватили подушку и прижали к лицу девчонки. Та принялась дрыгать ногами, задыхаясь.

― Убью нахуй! ― словно со стороны, слышал я свой голос, тонущий в вопле стен.

«Хватит! Лицо! Прекрати!»

― Кто это? ― рыкнул я. ― Кто со мной говорит?

«Лицо, сейчас же остановись!»

Я с усилием оторвал подушку от лица девчонки. Та хрипло дышала, по её лицу текли слёзы.

― Я всё поняла, ― шептала она осипшим голосом. ― Я буду молчать. Буду молчать. Буду молчать. Не убивай, пожалуйста!

В беспамятстве я бросился за дверь. Коридор качался, стены плыли, воя где-то вдалеке. Лёгкие сжались так, что не могли вобрать в себя воздух. Собрав последние силы, я выпал в темноту Дома.

Меня тут же оглушила звенящая тишина. Заботливо обхватили руки, а в рот принялись вдыхать что-то горькое. Как оказалось, это Молли и Бледный откачивали меня косячком. Я вцепился в него, как утопающий цепляется за любой предмет, способный удержать его на плаву. Молли и Бледный пытались выведать у меня о произошедшем.

― Мы поговорили, ― что-то бубнил я, ― она всё поняла. Мне всегда так хуёво после Могильника.

Наконец, крысятам надоело меня тормошить, да и, по нашим ощущениям, было раннее утро, нужно было куда-то валить, и тогда они, взяв меня под руки, увели в бассейн. Там я сел к стене и принялся бесконечно, как мне казалось, курить и «пялиться в пустоту», как выразилась обеспокоенная Молли. Я же пытался понять, что же произошло. Почему я вдруг решил придушить девчонку подушкой. Неужели мне мало было практически идентичных картинок ― девушка под окровавленной простынёй на носилках ― с утра и ночью? Я больше не пойду в этот чёртов Могильник, пусть тащат силой. Но ещё больше меня беспокоило выражение лица девчонки, этот панический ужас в её глазах. Кого она видела? Или просто она была под действием того лекарства из капельницы?

Хотелось поговорить, но тело отказывалось слушаться, я не мог пошевелить даже языком. И я не хотел пугать своих крысят. Молли устало легла на плечо Бледного, тот мягко обнял её, так они и уснули. Зачем им рассказывать страшные сказки на ночь? Мне не с кем было поделиться своими кошмарами. Человека, с которым я мог бы поделиться, который бы, я уверен, понял, в Доме больше не было — выбросили, как собаку. А лишний раз волновать Стервятника ужасно не хотелось.

В носу предательски защипало. Неужели я могу быть убийцей? Как чёртов Слепой, который вскрыл Помпея, как тушку курицы? Я тут же вспомнил, как едва не убил похожего на пса Чёрного. Как же так вышло, что я пустил черноту в свою душу? Неужели это из-за Тени? Разве я виноват в том, что он пробрался в мою голову?

Захотелось разбить эту черепушку, причинившую мне столько проблем. Но если я выживу, меня криво заштопают, как Чёрного, и снова выбросят. Хуже не станет, я уверен, симпатий ко мне никто не питает, да и не надо. Вот со шрамами и татуировками на лице, и с демоном в голове, я точно буду похож на настоящего зека.

Я посмотрел на сладко сопящих крысят. Смог бы ты их убить, Лицо? Нет, ответил я себе, ни за что! От злости на самого себя я вцепился в волосы руками, надеясь открутить себе голову. Думай, дурная башка, думай, как обезопасить крысят от кошмаров Дома?

Внезапно рук коснулось что-то нежное, отчего зажатые слёзы тут же полились градом. Молли.

― Лицо, что такое? ― успокаивала меня девочка, разжимая мои непослушные пальцы. Я попытался ей помочь, отцепляясь от своих волос. ― Что случилось, Ёблышко?

― Я устал, ― яростно потёр глаза я. Молли снова убрала мои руки на безопасное от меня же расстояние. ― Здесь вам будет хреново, правда. Вы с Бледным достойны лучшего места.

― Ты поэтому так себя терзаешь? ― посмотрела мне в глаза девочка. Я видел перед собой только её расплывчатый силуэт.

― Серьёзно, Молли, ― я напрягся, чтобы голос не дрожал и звучал убедительно, ― вам с Бледным я желаю самого лучшего. Тебе будет лучше. Я знаю, как ты не любишь говорить про своё здоровье, но за этими стенами есть врачи получше Пауков. Есть нормальные лекарства.

Молли медлила с ответом.

― Я об этом думала, но боялась говорить. Может, Бледному тут нравится, чего я выдёргивать его буду?

― Не нравится, ― поспешил с ответом я. ― Каждый раз с наступлением темноты он плачет и прижимается ко мне. Дом не для него.

― Но, а как же ты, Лицо?

— Это мой Дом, ― выдавил я, смахивая слёзы так, чтобы видеть лицо девочки перед собой. ― Правда. Меня там ничего не ждёт, не хочу даже говорить об этом, ― меня аж передёрнуло от мысли о Наружности. ― Но у вас там жизнь будет лучше.

Я думал, что Молли станет ругаться или бить меня по голове, но ничего такого не произошло. Может быть, наши уставшие и обалдевшие от стресса организмы отчаянно не хотели лишних телодвижений. А может, это косяки нас так разговорили, но я был рад, что мы с Молли пообщались на эту тему. Я был уверен, что днём мы к этому разговору не вернёмся, но, возможно, она поговорит с Бледным. А я буду надеяться на лучший результат.

Бледный смешно всхрапнул во сне, и мы неожиданно рассмеялись, поблагодарив мысленно крысёнка за то, что разрядил обстановку.

― Я тебя так и не поблагодарила, ― улыбнулась она. ― Я ненавижу, когда трещат про моё здоровье, но это иногда приятно. А иногда и жизнь спасает.

Я непонимающе посмотрел на Молли. Как же она, глядя в лицо будущего убийцы, может видеть в нём спасителя? Сначала я даже не понял, что речь идёт обо мне.

― Хрен бы мне эти суки помогли, ― девочка указала пальцем в потолок, видимо, имея в виду своих соседок. ― Я чертовски рада, что была в этот момент с вами.

― Я ради тебя даже девчонок бы побил. Я за вас с Бледным убью любого! ― прокричал я в темноту, Дом зло погрозил мне пальцем.

― Ну тихо, тихо… ― Молли успокаивающе погладила меня по руке.

Я положил свою ладонь на её прохладные пальчики. Я так не хотел, чтобы их касался Дом. Но и боялся отпускать её в Наружность. Мне хотелось верить, что с Бледным она будет в безопасности. Я надеялся, что, избавившись от оков Дома, он снова станет драчуном и задирой, и оставит пьяницу и плаксу в этих стенах.

― Ты точно решил тут остаться? ― продолжила Молли. ― Я должна быть уверена, что ты не останешься один, что у тебя будет кто-то рядом.

― Так говоришь, будто о ком-то конкретном, ― я в задумчивости гладил её руку.

― Ну… ― её пальцы замерли. — Вообще-то да. А Жид?

― Чего? ― опешил я. ― Жид? Он же воспитатель.

― Но это не мешает ему таскаться за тобой, ― даже в кромешной темноте от меня не скрылась её хитрая усмешка.

― Умоляю, скажи, что это прикол такой.

― Почему? ― её вопрос прозвучал так искренне, что всё же заставил меня задуматься.

― Потому что он ругается, выёбывается и всё время что-то лечит, ― принялся перечислять я, ― но в целом он смешной мужик.

― Да какой он мужик? ― захихикала Молли. ― С виду такой же, как мы, только выглядит, как побитая собака.

― Ага, ― саркастично хмыкнул я, ― то есть, ты желаешь мне в пару злую собаку?

― Заметь, я про пару ничего не говорила. Тут ты сам.

― Стой, притормози, ― я замахал руками, словно пытаясь заставить исчезнуть те слова, что случайно вылетели изо рта. ― Я к нему хожу, если поговорить надо, но вообще мне к вожаку полагается ходить за советами.

― Так полагается, или ты хочешь туда ходить? ― Молли придвинулась ко мне ближе.

― Ходить куда? ― тупо переспросил я, вжимаясь в лавку.

― На хуй, Ёблышко, ― не выдержала Молли и крепко ухватила меня за ухо. ― А теперь давай ещё раз, куда бы ты сейчас пошёл? Точнее, к кому.

― Ты на меня давишь, ― заныл я. ― Заставляешь думать, а у меня голова болит.

― Мне очень жаль твою дурную голову, ― тяжело вздохнула Молли, отпуская моё ухо. ― Пропадёшь же ты без меня.

― Пропаду, ― согласился я.

Мы помолчали. Силы разом покинули тело, хотелось только одного — рухнуть в постель и забыться сном до тех пор, пока все терзающие меня мысли не исчезнут сами собой.

― Я вымотан до предела, ― сообщил я, пытаясь поднять затёкшее тело с лавки.

― И куда ты пойдёшь? ― строго спросила Молли.

― В Третью, ― я стушевался от такого тона. ― А что?

― Я думала, ты пойдёшь к Жиду.

― Да причём здесь вообще он?

― При том, Лицо! ― Молли так завелась, что принялась брыкаться ногами, ощутимо зарядив мне по колену. Я взвыл и согнулся пополам, надеясь, что моя коленная чашечка не скажет мне до свидания.

Молли испуганно ойкнула, тут же сменив гнев на милость.

― Прости, Ёблышко, тут не видно ни хрена! Ты в порядке?

― Да, ― кивнул я, ― поползу зализывать раны в Гнездо.

― Дурак, ― фыркнула Молли. ― Скоро ты поймёшь.

― Да что я должен понять? ― в отчаянии я начал злиться. ― Если бы я хотел, чтобы мне по мозгам поездили, то направился к Жиду в первую очередь! А я хочу тишины и спокойствия.

― Пойдём тогда, ― Молли покачала головой и подала мне руку, чтобы я мог ухватить её под локоть и спокойно ковылять, не боясь свалиться.

Мы с трудом разбудили Бледного. Ощупью направились к лестнице. По пути молчали, думая каждый о своём. Мы распрощались, я пожелал им спокойной ночи и доброго утра на всякий случай, а сам вышел в ещё тёмные коридоры.

Я надеялся тихо пробраться в Третью и никого не разбудить, но надежды не оправдались. Стервятник не спал. Я увидел его сидящий на кровати силуэт. Он поднял голову, как только я вошёл. Я еле сдержался, чтобы котом не закатиться ему в ноги.

― Я снова поздно, прости.

― Сегодня особенный случай, ― утешительно остановил меня Стервятник. ― Как всё прошло?

Я приблизился и нерешительно застыл у его кровати. Тот приглашающим жестом похлопал по месту рядом с собой. С колотящимся сердцем я присел.

― Кажется, сработало, ― ответил я. ― Она даже осталась жива.

— Ну что ж, это хорошая новость.

Стервятник выжидающе молчал в ожидании, что я продолжу, но я упрямо молчал.

― Всё ли ты рассказал, мой птенчик? ― его рука на мгновение ласково коснулась плеча.

От этого заботливо жеста захотелось плакать. Я ведь не заслуживаю такого отношения. Я закрыл лицо руками. На меня каменной глыбой навалилась усталость, но я не мог теперь просто взять и завалиться спать. Нет, не сейчас, ещё не время. Мне нужно поговорить, облегчить душу. Иначе я рискую задохнуться в коконе собственных мыслей. Мне до ужаса хотелось покаяться, но я боялся. Боялся, что меня выставят вон, заклеймят как убийцу. Мне казалось, что это клеймо уже проступает на моём лице, смещая другие татуировки. Перед глазами пронеслось картинками, как я заталкиваю той девчонке лекарство в горло, её кровь на простыне, её глаза, в панике смотрящие на меня.

Я так боялся, что Стервятник увидит в моих глазах то же, что она. Что же она там увидела? Убийцу? Монстра? Или же призрака?

― Лицо, ― Стервятник коготком приподнял мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза, ― ты можешь рассказать мне обо всём, что терзает твоё сердце. Я ведь не понаслышке знаю, как действует сей настой…

― Я сделал ещё кое-что, ― Стервятник внимательно смотрел на меня, ожидая, когда я скажу. ― Проник в Могильник. Чтобы пригрозить той девчонке, ну, чтоб молчала. Иначе нам с Молли и Бледным конец. Но и это не всё…

Я громко выдохнул, и Стервятник сжал мою ладонь, призывая продолжать.

— Это было как в тот раз, когда я подрался с Чёрным. Не помню толком, как это было, перед глазами как туман появился. Но он исчез, и я охренел. И так же в этот раз. Я хотел придушить эту девчонку, сам не знаю, почему. В голове что-то щёлкнуло и всё. Я ужасный человек. И я боюсь, что это случится снова. И поэтому говорю Молли и Бледному, что им лучше было бы где угодно, чем здесь, но дело не только в счастье, которое их там ждёт — знаю, что ждёт. Я хочу защитить их от себя, от того, что тащу за собой из Дома. И принимаю я только затем, чтобы этого не было, чтоб не видеть Дом!

Я произнёс это на одном дыхании, словно выплюнул всё, что накопилось внутри. Рыдания всё же вырвались наружу, я не мог их остановить. Стёк на пол к ногам Стервятника, уткнулся лбом в его острые колени и продолжил свой отчаянный плач. Он положил ладонь на мой затылок, от неё исходило мягкое тепло. Я крепче прижался к ней, как к спасательному кругу. Кольца холодили разгорячённый лоб, пальцы нежно перебирали волосы.

― Лицо? ― кровать тихо скрипнула. ― Посмотри на меня.

Я покачал головой, стараясь как можно плотнее закрыться волосами.

― Ну же, ― настойчиво попросил Стервятник.

Я вздохнул и оторвал ладони от лица.

― Дом иногда жесток к своим питомцам. Не стоит изводить себя ядами. Я сам таким грешу, но мы должны быть сильнее. Всё, что делает Дом, имеет смысл. Абсолютно всё. Однажды мы узнаем, что за напасть он послал тебе и для чего это сделал.

Я кивал, согласный с каждым его словом. Но душу мою рвало на части от того, что я не мог сказать главного — Тень в моей голове. Его собственный брат. Я чувствовал себя предателем и не заслуживал жалости.

― Я налью тебе чай, хорошо? ― прошелестел Стервятник. С его помощью я вновь оказался сидящим на кровати. Он присел, чтобы быть со мной на одном уровне, вытащил платок и аккуратно вытер мои щёки. ― Ты хороший человек, птенчик. Ты просто запутался, ― добавил он.

Стервятник поднялся, чтобы разогреть чайник. Я на ватных ногах побрёл в свою кровать. Через некоторое время он присел ко мне, в руках сжимая чашку.

― Это поможет тебе уснуть.

Я с благодарностью посмотрел на Стервятника. Ещё один невысказанный вопрос крутился у меня в голове.

― Если Дом так жесток сейчас ко мне, будет ли иначе?

― Если Дом пожелает, будет и счастье, ― Стервятник на секунду задумался, но так и не продолжил то, что хотел сказать. ― Доброй ночи.

— Доброй.

Но когда Стервятник ушёл к себе, сон не приходил. Чай, несмотря на свои обещанные свойства, лишь согрел изнутри, но мысли продолжали беспокойно роиться. Я вздохнул и повернулся к противоположной стене. В тусклом свете из-под двери удалось различить силуэт спящего напротив Стервятника. Он лежал неподвижно, только грудь мерно поднималась и опускалась. Странно было видеть его таким спокойным, без привычной напряжённости в плечах.

Я смотрел на него и всё думал, отчего же он так заботится обо мне? Как сам справляется с тем, что делает с ним Дом?

Мне вдруг захотелось разбудить его, рассказать про Тень, спросить совета. Но я знал, что не сделаю этого. Стервятник и так делал для меня слишком много. А ещё я боялся увидеть разочарование в его глазах, когда он узнает, что я слышу голос его брата.

Мне стало неловко, и я тут же перевернулся на другой бок.

Утро я встретил с открытыми глазами. Первые лучи солнца пробились через занавески, а я так и не сомкнул век. До завтрака я провалялся пластом на кровати, думая о той девчонке, о крысятах, о вчерашних словах Молли… Целиком погружённый в мысли я наблюдал за спящими птичками.

«Собери всё это у себя в голове и подумай. Задай себе вопрос: а почему?»

Я, действительно, как дурак, не видел. Чувствовал, кажется, что-то, но не хотел называть это вслух. Разве бывает такое? А может, и хочется, чтобы было. Чтобы кассеты вместе слушать, и говорить мысленно, мол, про тебя это, слышишь?.. Чтобы каждый раз ощущать, будто под кайфом без всякой химии. И импульс тока такой, что до самого сердца, до боли. И эта сладкая боль держит лучше самого крепкого дерьма, которое только можно найти в Доме.

Я задумался. А что я делал, когда мне нравилась какая-то девушка? Воспоминания о Наружности теперь находились за плотной завесой тумана, подсказок извне можно было не ждать. Погружаясь всё глубже в мысли, мне удалось зацепить за хвост одну верную. Та трепыхалась в руках, будто юркая рыба, не давая себя разглядеть.

Если тебе кто-то нравится, то тебе нужно, чтобы этому человеку было хорошо и спокойно. Но если вы из разных миров, то к чему показывать свой эгоизм, высасывая из пальца то, чего в действительности нет? Зачем строить из себя клоуна, постоянно лезть в душу, ожидая чего-то в ответ, и обижаться, что ответа нет и не будет? Ведь не раз же давали понять, отгоняя в сторону, держись, мол, подальше…

Мы не на равных. И это даже не про то, как он сам себя ставит — всё так и было изначально. Дом расставил нас по ролям в самом начале, а мы идём вразброд, нарушая этот сценарий. Он в любом случае выше, чем я, мудрее, чем я. И, наверняка, понятливее, чем я. Ему будет на самом деле лучше, если я успокоюсь. Но как сохранять спокойствие, если Дом каждый раз подкидывает мне новую пищу для размышлений, испытывая, выматывая меня?

Может, Дом хочет дать мне какую-то подсказку в своём духе? Тогда это очень изощрённая загадка даже для него, даже Сфинкс проще изъясняется. Эх, надо было читать больше книжек, может, там чего бы почерпнул…

Ну почему нельзя просто взять да выложить все карты на стол, к чему эта головная боль каждый чёртов раз? Почему мысль не приходит сразу ясная, мол, так и так, дружище, здесь вы действительно друг для друга созданы, а сюда ты лучше не лезь, плохо будет?

Нет, я не дурак, решил я. В этот раз я был уверен, что всё понял. Решение мне казалось взвешенным, даже взрослым. Нужно отойти в сторону, дать ему спокойно дышать, делать свои важные и не очень дела, но без меня. Я же всё понимаю и не буду лезть куда не просят.

А любовь… Она ведь не про это. Она про кайф, оголённые провода и сердце наружу. Если не разрывает на части, то это херня, потому что друг без друга вы уже не существуете. Ярким примером для меня были Бледный с Молли: громкие, сумасшедшие, искренние, а маленькие скандалы созданы лишь для того, чтобы любовь усиливать. Каждый день, как на действующем вулкане — вот что такое любовь.

Мне точно нужно было вдохновение в лице Бледного. Он наверняка сморозит какую-то ересь, которая, если расшифровать, окажется ключом к загадке. Да что я всё про загадки? Я ведь уже уверен, что всё понял.

Когда все начали постепенно просыпаться и собираться на завтрак, я решил сбежать сразу к бассейну. Коридор второго этажа был довольно тихим. Я прошёл мимо, не заходя на этаж. Решил найти Бледного, наверняка желающего прогулять занятия, да посоветоваться с ним. За дверями актового зала кто-то бренчал на гитаре. Я заглянул в щёлочку.

К моему большому удивлению, это оказался Бледный. Он сидел на сцене и мечтательно обнимал шестиструнку, рядом лежал листок. В зубах он держал огрызок карандаша, видимо, борясь с муками творчества.

― Э, Курт! ― окликнул его я.

Бледный дёрнулся и испуганно посмотрел в мою сторону. Поняв, что это я, он облегчённо выдохнул.

― Ты шо так пугаешь? ― брови крысёнка обиженно взлетели.

― Не хотел, пардонь, ― отозвался я, пробираясь к нему по проходу между кресел. ― Чем занят? ― я уселся рядом. Надеялся, что он не станет прятать от меня песни. ― И вообще, ты когда сказать собирался, что играть умеешь?

― Та шо там уметь, ― брынькнул струнами Бледный.

― Я вот не умею, ― фыркнул я. ― Так что там у тебя?

― Хочу написать для Молли песню, ― Бледный снова приобрёл мечтательный вид.

― Хорошее дело, ― одобрил я. — Ну, и как успехи?

Бледный откашлялся, поёрзал, взял поудобнее гитару. Я приготовился слушать, ожидая чего угодно.

― Ах как же… ― затянул Бледный. ― Ёб твою мать, я люблю твои волосы, я хочу спать с тобой, я хочу стать тобой, чтобы спать самой с собой!

Крысёнок замолчал, смешно краснея. Признаться честно, Бледный выпалил всё настолько быстро, что я толком ничего не и понял. Только когда взял помятый исчёрканный листок, разобрал, о чём пелось.

― Ага, ― выдал я.

― Хуёво? ― почесался Бледный.

― Да не. Пиздато, ― усмехнулся я, продолжая всматриваться в разбежавшиеся по листку слова. ― А дальше?

Довольный раскрасневшийся Бледный снова взялся за гитару и допел куплет, немного при этом гундося.

― Чтобы хотя бы так спать с тобой или другому типу с тобой… ― Бледный сбился, почесался, и продолжил дальше, при этом смешно раскачиваясь и дёргая ступнёй. ― Или вообще никому с тобой! Запутался, не пойму ничего…

― Есть чё? ― спросил я.

― Есть, ― отложил гитару Бледный. ― А ты поможешь написать песню? Я правда запутался, не умею красиво писать.

— Как будто я умею.

Я взял листок Бледного и перевернул на чистую сторону. Крысёнок быстро сделал самокрутку и объявил перекур.

― Напиши про облако в штанах, ― осенило меня вдруг. ― Очень романтично и не сладко.

― Про облако в моих штанах? ― спросил Бледный, докуривая. Я кивнул. ― И в твоих?

Бледный снова взял гитару и принялся задумчиво бренчать.

― А если так? Нахуй твой зефир в кровать, ты собираешься дополнять облако в моих штанах собой?

Я одобрительно кивнул и записал это на листок, но у меня вышло «я собираюсь дополнять облако в твоих штанах собой». Мы задумчиво пошкрябали головы, но решили, что оставим оба варианта. Бледный ещё раз пропел это для закрепления.

― А как тебе это? ― предложил я. ― А может быть я под кислотой и у меня галлюцинации и всё такое!

Бледный захлопал в ладоши. Его радостные вопли заглушил звонок.

― Это на обед? ― спросил я.

― Да! ― Бледный поднялся, не выпуская из рук гитару.

― Оставь здесь, ― сказал я. ― Кому нахуй понадобится сюда приходить?

― Долбоёбам всяким, ― захихикал Бледный. Он всё-таки запрятал инструмент в одном ряду из кресел. Мы помчались на обед, выкрикивая слова из сочинённой нами песни.

― Зефир в кровать!

― Дополнять!

― В штанах собой!

― Кислотой!

На площадке второго этажа мы затихли, чтобы никто не услышал, а особенно Молли, иначе мы испортили бы весь сюрприз. После молниеносно проглоченного обеда мы рассовали что могли по карманам про запас и помчались вниз. Бледный надыбал пойло для нас и для Молли. Потом мы вернулись в актовый зал.

― Давно сочиняешь? ― спросил я.

― Ну, как курить начал, ― хохотнул Бледный, нежно обнимая гитару. ― Теперь это моя.

― А была чья? ― я отпил из бутылки.

― Та я ебу, шо ли, ― пожал плечами Бледный, принимая бутылку из моих рук. — Чья-то.

― Спой ещё что-то, ― попросил я через некоторое время.

― А что потом? ― задушевно голосил Бледный. ― Люблю ловить снежинки ртом… Родной портвейн номер семь семь семь…

Я развалился на сцене, подперев щёку кулаком, и слушал бренчание крысёнка, пьяно ему подвякивая.

― Хочу спеть! ― я, кряхтя, сел.

― Спой, ― сказал Бледный.

Мы выпили ещё.

― Земфиру знаешь? ― спросил я.

― Знаю, конечно, ― в доказательство Бледный пробренчал похожие аккорды.

Я прокашлялся.

― А у тебя СПИД, ― затянул я мимо нот, но от души, ― и значит, мы умрём…

Бледный старательно трогал струны, капая украдкой слезами на гитару. Я старался не смотреть в его сторону, иначе и мне бы грозила истерика. Я не желал валяться, задыхаясь от слёз и смеха. После первого куплета порыв прошёл, осталось только желание отдать душу богу музыки и допеть песню до конца.

― Не рассчитались с долгами, свинтили, ― пел я, когда боковым зрением мне показалось, что за дверью кто-то стоит. Я привык к причудам Дома и не обратил на это внимания, ― до скорого, мама, ключи у соседки! Я дула на веки, пока не остыли, и плакали ивы, и ставили метки, ага! Не видел ленивый в газете заметки, что…

Ощущение, что за дверью кто-то стоит и слушает, не покидало.

― А у тебя СПИД, и мы далеко…

Я не выдержал и подорвался, помчался к дверям под оборвавшиеся аккорды Бледного. Но там никто не стоял. Я непонимающе осмотрел коридор в обе стороны.

― Лицо, ты шо? ― подбежал ко мне запыхавшийся Бледный.

Я расстроенно покачал головой.

― Показалось, там кто-то стоит. А там никого…

Бледный помолчал.

― Может, оно того, спрятался?

― Ага, ― я повернулся к Бледному, ― стоит где-нибудь за поворотом и прячется.

Бледный топтался рядом.

― Ну ты шо, Лицо? Не залипай, ― дёрнул он меня за рукав.

― Да подожди, я думаю, ― махнул я рукой. ― А хотя… Скажи мне вот что.

― Шо?

― Ты в Молли как влюбился? Точнее, как ты это понял? — решился спросить я, мысленно возвращаясь в свой утренний монолог.

Бледный почесал ухо, задумавшись.

― Ну, я такой увидел её, и она была такая, знаешь, как прекрасный глюк. Я натурально думал, шо помер. И тогда она, она… Та я сразу понял, короче. Вот как только она появилась, то всё.

Я вздохнул.

― Любовь с первого взгляда, что ли?

― Во! ― закивал Бледный. — Оно.

― Сразу вот так, и наповал? Без сожалений?

― Да хорош! ― отмахнулся от меня Бледный. ― Это выстрел точно в цель был.

― Понял, — я снова вздохнул, Бледный мне ничем не помог. — Пошли, долбан, песню для Молли повторим.

Через какое-то время мы перебрались в бассейн и просидели там до ужина, проведя обкуренный день, распевая странные песни уже без гитары. С ужина мы утащили бутерброды, чтобы накрыть поляну для Молли. Соорудили мы всё добро это на лавках, покрытых журналами с сиськами, а сверху бумажными салфетками. Бледный гордо поставил непочатую бутылку портвейна. Когда пришла Молли, я решил смотаться, чтобы не быть третьим лишним. Но девочка запротестовала. Она была одета в просторное платье на тонких бретельках, на плечи была накинута джинсовая куртка Бледного, на ножках красовались неизменные огромные ботинки со шнурками. У меня перехватило дыхание.

― Я как будто сестру на выпускной провожаю!

Молли польщённо хихикнула, похлопав меня под отвисшей челюстью. Я догадался, что надо бы закрыть рот. Бледный уже готовил гитару.

― Эту песню я хочу посвятить тебе, Молли, ― объявил он. ― Потому что ты такая, ну, красивая, даже лучше. Ты пиздатая, вот. А ещё я люблю твои ножки, а ещё, ― Бледный покраснел, ― ну, знаешь…

― Начинай песню, ― прошептал я как можно тише, спасая всех от неловкости. Под «ёб твою мать, я люблю твои волосы!» открыл портвейн.

― Я и не знала, что он умеет, ― шепнула мне на ухо Молли.

Я улыбался как идиот, глядя на то, какие взгляды бросают друг на друга крысята. Мне хотелось их расцеловать, так я любил этих двоих. Бледный закончил песню, и мы поблагодарили его аплодисментами. Он растерялся и захотел хлопнуть портвейна, но я опередил его и перехватил бутылку, поднимаясь с тостом.

― Я хочу выпить за вас! ― я отсалютовал бутылкой. ― За тех, кто нашёл своё счастье в этом мрачном месте!

Крысята улыбались.

― Бледный, ― спросила Молли, ― а почему ты нам не говорил, что играешь?

― Я, того, ― зарделся Бледный, ― стеснялся.

― А группу свою создать не хотел? ― встрял я. К моему удивлению, Молли поддержала идею.

― Да, ― сказала она, ― у тебя же есть там ребята знакомые.

Моё сердце забилось. Я с трепетом слушал, как просто им даётся разговор о Наружности. Я слушал, как они обсуждают то, как с кем-то встретятся, будут играть песни в гараже, но не хотел вслушиваться. Чувствовал только тон голосов, трогающих моё сердце. Спокойно, Лицо, ты это начал, и всё идёт по плану, не встревай. Слыша их мечты о жизни по ту сторону, я представлял их, но с подлым облегчением думал о том, что останусь в Доме, в родных стенах.

― Молли, ― я отчаянно запинался и краснел, ― помнишь, ты вчера говорила про Жида… Я утром думал и, в общем, кажется, так и есть.

Молли победно посмотрела на меня.

― Так и знала!

― А делать мне с этим что? ― взмолился я, упрашивая дать мне ответ.

― Как что? ― весело откликнулась Молли. ― Жить!

Я взглянул на их счастливые мордочки, в блестящих глазах увидел счастливое будущее не здесь. И сами они уже были не здесь. Ещё чуть-чуть, и они покинут это Богом забытое место навсегда. Я ждал и в то же время не хотел, чтобы этот день настал. Я желал, чтобы они, как в журналах про музыкантов, тусовались, пили и курили, чтобы Бледный пел песни, а Молли танцевала на столах, чтобы они выплеснули свою бешеную энергию в Наружность, а не консервировались здесь. Я бы хотел только оставить по маленькой частичке каждого, снюхать эту кипучую силу или положить под язык, чтобы она взбудоражила меня изнутри, проникла в мои жилы, а успокоившись, переползла в сердце, устроившись в самом уютном уголке. Я сохранил бы её в своей груди до конца жизни. Я был пьян, и готов был закончить свою жизнь прямо сейчас, чтобы запомнить навсегда эти счастливые лица. Но я ещё не проводил их в Наружность, а значит, пока не время.

Я так расчувствовался, что обхватил крысят и по очереди поцеловал каждого в лоб. Всё и так должно вскоре случиться. Бледный и Молли пойдут к своему счастью, я же отдамся воле Дома. Да будет так.

Меня неожиданно повело и замутило. Не хотелось снова тошнить под лестницей. Я как мог взлетел наверх, дополз до ближайшего туалета, встречая по пути знакомые и не очень лица. Свет в коридорах ещё не погасили.

Столкнувшись с собой в зеркале, я удивился и даже на какое-то время забыл, что меня вот-вот вывернет. Но в итоге это произошло. Я с омерзением смыл это безобразие из раковины, надеясь, что кран с водой справится без меня. Из этого крана я и напился, когда в сток уплыли последние частички моего ужина. Протёр рукавом забрызганное водой зеркало и снова уставился на незнакомого себя. Волосы обросли и посветлели у корней, глаза ввалились, щёки тоже. Я оттянул нижнее веко и посмотрел на розовые нездоровые белки с лопнувшими капиллярами. Затем отошёл подальше и задрал толстовку. Попытался выпятить живот, но ничего не вышло. На меня смотрел помятый и потерянный человек, и я его не знал.

В отражении зеркала возник Стервятник.

― Ты растерял свою плоть, ― прошелестел он за моей спиной, отчего по коже поползли мурашки. ― Ты таешь, Лицо, ― вместо Стервятника со мной был туман его сигареты. Расхотелось смотреться в зеркало на ближайшую неделю.

Я попятился и выбрался из уборной. Кровать ждала меня собранной и пахнущей родным Гнездом. Я с наслаждением нырнул в неё, желая поскорее забыться спасительным сном. Но сон всё не шёл. Вдыхая знакомые тепличные запахи, слушая шорох крыльев, тихие переговоры, шелест книжных страниц, хруст листа на полу под чьей-то ногой, меня каждый раз обжигало стыдом. Я зарывался горящим лицом в стирально-порошковые ароматы подушки и душил слёзы в зачатке. Мне отчаянно хотелось быть здесь, беседовать со Стервятником, но в мыслях то и дело мелькала совсем другая постель, этажом выше.

Я трясся в лихорадке, зарываясь в кокон из одеяла. Каждый раз я думал, что никогда больше не покину Третью, никогда не оставлю Стервятника. Но тут же в голове всплывал сухой воздух, запах библиотечных книг, ссоры и бесконечные вопросы без ответа, и я снова рвался туда. Даже бассейн, мой уединённый уголок, уступил в значимости перед этим новым, страшным местом.

Проснулся я в липком поту, не чувствуя рук и ног. Всё дальнейшее стал воспринимать как страшный сон, надеясь не травмировать свой несчастный мозг. Чужеродная сила грубо подняла меня с кровати, смело повела через темноту Гнездовища, ни разу не обо что не оступившись.

― Стервятник, ― внезапно я осознал, что зову Птицу, голосовые связки бунтовали, не понимая, отчего я говорю на тон выше. Я опустился на его кровать. Стервятник сидел, непонимающе взирая на меня, абсолютно беззащитный без грима. Его волосы казались в темноте матовой платиной. Я наугад потянулся — оказалось, за щёткой. Стервятник послушно повернулся ко мне спиной, хотя я об этом и не просил.

Мои руки взяли прядь его невесомых волос.