2. (2/2)

- Ещё пива? - спрашивает Химено.

- Нет. Мне завтра рано, - Аки словно оживает, закидывает шиитаке в сковородку.

- О, завтра. Завтра - это вообще роскошь. У нас не завтра. У нас - “ещё живы” или “уже нет”.

Устричный соус, сахар, мирин… Имбиря маловато, нужно нарезать ещё.

- Не передумал? - Аки кажется, что голос её дрожит. Как свет от лампы в коридоре старой больницы. Тусклый, жёлтый. - Уйти в частники.

Последние штрихи. Где-то тут была пачка с нори…

- Там спокойнее. Без всей этой мясорубки. Денег больше. Никто не умирает за государство.

- Я умру не за государство, - получается слишком громко. В такой тишине это можно даже счесть за грубость. - Уйти сейчас - значит, признать, что всё было зря.

Хаякава перекидывает лапшу из дуршлага к мясу, выключает огонь. И чувствует внезапный удар в спину. Удар ли?..

Через секунду он понимает. Химено уткнулась лбом между его лопаток. Не шевелится. Он словно видит эту сцену со стороны, не изнутри себя, а откуда-то из угла кухни: свет лампы выхватывает их фигуры - две тени, стоящие почти вплотную. Он - вытянутый, прямой, будто собранный из одних углов. Химено, чуть наклонённая, руки безвольно болтаются, колени согнуты. Будто его позвоночник - теперь и её единственная опора тоже.

- У меня плохое предчувствие, - почти шепчет она. - Либо сейчас, либо никогда.

Это не только про смену деятельности. Аки всё понимает.

Он не шевелится тоже. Вперился взглядом в поднимающийся пар над лапшой.

- С тобой сложно, Аки. Ты молчишь, как будто хочешь раствориться. Будто тебя и нет вовсе. А я хочу, чтобы ты был.

Ты нужен.

Хаякава слышал подобное и раньше, только не так. Там была обида, раздражение, попытка расколоть его стену силой. Почему-то обществу не плевать на чужое спокойствие: сдержанность воспринимается как грубость, замкнутость - как странность, молчание - как вызов.

А тут - хрупкость. Чистое: не уходи.

- Я не умею, - слова наждачкой обжигают горло. Хаякава это чувствует, слышит в собственном голосе этот ёбаный надрыв. Но почему-то даже не злится.

Он надеется, что Химено всё понимает: это не только про навык “быть”.

Он всё ещё чувствует её лоб между лопаток, даже когда она отстраняется - медленно, как будто с усилием. Рука легко касается его запястья. Задевает мизинец, гладит предплечье, спотыкается о край закатанного рукава, забирается под хлопковую ткань.

Аки, наконец, заставляет себя повернуться, и сделать это сейчас - сложнее любой схватки с демоном. Химено смотрит на него снизу вверх, в упор. Её взгляд - как тёплая ладонь на его груди. “Остановись. Останься”.

Он уже всё решил.

- Ты всё время держишься, - сказала она ему однажды. - Но даже меч - в ножнах только железо. Без цели. Без толку.

Хаякава сейчас уже и не помнит, зачем держался.

Его первый порыв, когда они встречаются лицом к лицу, - не обнять, не притянуть Химено к себе. Хаякава делает то, о чём думал годами - позволяет себе сделать то, что хочется: провести большим пальцем по изгибу, где тело переходит в шею, подцепить тонкую лямку майки на плече и спустить осторожно вниз. Медленно, по очереди. Сперва левое. Затем - правое.

Её кожа светится в полумраке, тонкая, с лёгкой дрожью, как поверхность воды во время дождя. Гладкие, хрупкие, изящно очерченные плечи. Гипнотически, незаконно красивые.

Хаякава берёт её за руку и тянет ближе, потом склоняется осторожно. Не к губам - к шее, к ключице, к точке за ухом, куда падает тень. Касается - носом, щекой, всем собой. Чужие пальцы сжимают его плечо, соскальзывают к шее и прячутся за ворот рубашки - тоже медленно, почти с почтением. И это так по-настоящему.

На долю секунды всё замирает: небо за окном, гул холодильника, дым от сигареты в переполненной пепельнице. Время.

Хаякава поворачивает голову. Химено что-то шепчет, не словами - дыханием. И, не дожидаясь ответа, легко, по-женски точно, касается губами его губ. Утягивает, но не хватает бездумно, и в этом - вся правда: Химено никогда не давила. Просто оставалась рядом - тёплым дыханием у уха, мягкой тенью на грани молчания.

Он прижимается и целует её медленно, но достаточно чувственно, чтобы дать ей понять: он есть. И его руки на её бёдрах, и его желание, спрятанное за тканью форменных брюк, и тихие выдохи, почти переходящие в стоны, - это всё тоже есть.

Полутень прячется в углах маленькой кухни, и Аки кажется, будто сама комната дышит - медленно, в такт с каплями, что сбегают с крана. И лампа над вытяжкой - не просто источник света, а фокус памяти: в нём только они двое, как будто весь остальной мир остался далеко за пределами.

В спальне нет даже этого света - почти полная темнота, размытая лишь бледной синевой, льющейся сквозь щель в шторах. Ни одного лишнего звука. Только их дыхание и скрип досок, когда Химено отступает назад и без слов забирается на кровать - вольно, по-хозяйски, но не грубо. Сбивает пятками простыни. Она тянет его за собой - чуть дрожащей рукой, за край галстука. Приглашает, не требует.

Аки поднимается на кровать следом, нависает над ней - но не ложится сверху: боится задеть, сбить дыхание, обрушиться всей тяжестью, как будто она - что-то слишком тонкое, сложенное из ветра и света. Знала бы Химено, о чём он думает - в лучшем случае, назвала бы дураком. Он целует её, пока пальцы ловко распутывают узел на его горле.

Хаякава помнит, как в один из первых рабочих дней она взглянула на его небрежно затянутый, перекошенный галстук и усмехнулась:

- Так не пойдёт, Аки-кун. Я тебя научу.

И он просто стоял с опущенной головой, чувствуя, как её руки возятся у горла, поправляя узел. Чувствовал запах её шампуня. Мягкое дыхание в районе ключиц.

Именно тогда, стоя у окна в коридоре Штаба, он впервые понял, что доверие бывает физическим. Тактильным.

Теперь её руки вновь у него на груди. Она не рвёт, не торопит, а будто отмеряет каждый миллиметр: расстёгивает пуговицы одну за другой, точно знает, где он затаит дыхание. Где дрогнет. Где не выдержит и сам коснётся её в ответ.

Аки ловит её запястье - не чтобы остановить, а просто потому что больше не может не прикасаться. Она откидывается на подушки и снова тянет за собой - за воротник, за взгляд, за всё, что внутри него дрожит.

Химено тянется к его волосам, ловит хвост, распускает резинку. Пряди мягко падают на лицо, на плечи. Что-то в этом жесте - пугающе личное. Он знает, как она любит его волосы. Всегда знал. Даже тогда, когда делал вид, что не замечает, как её руки задерживаются у его затылка дольше, чем нужно. Сейчас в её пальцах не просто пряди - нити, которые связывают их в этом полумраке.

Он склоняется к ней ближе, опираясь на локоть, другой рукой опускает майку с её плеч целиком, до самого живота, оголяя грудь. Химено никогда не любила носить бюстгальтер, и какая-то часть Хаякавы сейчас чувствует облегчение: не придётся возиться с застёжкой.

Как и ожидалось, Химено нисколько не смущается, не пытается закрыться или отвести взгляд. Глаза прикрыты, взгляд устремлён на него, щёки горят пунцовым, но только от жара и волнения.

Аки проводит ладонью по её боку, словно проверяя, не исчезнет ли она, если дотронуться слишком резко, ведёт рукой до груди. Химено вздыхает, тихо, почти беззвучно, и изгибается к его прикосновению - без просьбы, но с доверием, которое почти страшно не оправдать.

Что ж, Хаякава был человеком надёжным, тем, кто всегда оправдывал ожидания, поэтому он склоняется ниже и пробует её кожу губами. Сверху раздаётся первый настоящий стон. Всё остальное тонет в тишине и нежности, которую он так и не научится называть вслух.

Следующие несколько часов Хаякава пробует всё, что годами таилось в тени его сознания, и даже больше. Открывает себя заново: свои грани, желания и таланты. Впервые сбегает из прежней жизни, где всё контролируемо. Где он целиком в броне - из привычек, ритуалов, дисциплины.

Хаякава учится быть.