3. (1/2)

Сейчас ему кажется, что всё это происходило не с ним, в другом измерении и в другое время. Тысячелетия назад. Очень, очень давно. Он ощущает себя как последний свидетель исчезнувшей эпохи, истлевшей до праха. И вот теперь, спустя столько лет, на закате уже собственной жизни Хаякава жалеет об одном: что так и не смог по-настоящему остаться.

Тик-так.

- Денджи мне вчера рассказал про ваш план. Сокрушался, что ты перед смертью не успела свести его с Макимой-сан. Но, отдаю тебе должное, семпай - придумано ловко, - Аки чувствует, как голос слегка дрожит, и тянет задумчиво в пустоту: - Всегда добиваешься своего… Да?

По-настоящему близок ей был только ты.

Дура.

Влажный воздух на кладбище тяжелеет. Мелкий, почти незаметный дождь прилипает к лицу как пепел. Небо затянуто серым до безличия, и кажется, что не существует ни горизонта, ни завтрашнего дня. Низко стелется туман.

Хаякаве кажется, что это и не туман вовсе - ядовитый дым, который ползёт в его лёгкие, выжигает изнутри. Грудь сдавливает свинцом. Он кашляет - тихо, надтреснуто - и глотает воздух, будто в последний раз. Ком подступает к горлу, давит, ломает изнутри. Аки задыхается. И, наконец, перестаёт держаться.

Он закрывает лицо ладонями, как будто так можно спрятать всё, что расползается под кожей: вину, горечь, тоску. Затем клонится вперёд, опуская голову очень низко, зарывается пальцами одной руки в чернозём и начинает дрожать. Беззвучно сотрясается всем телом.

Первый всхлип срывается неожиданно. Как звук из сломанного инструмента.

Больше нет ничего, за что можно было бы держаться: ни имени, ни миссии, ни долга. Только этот клочок земли, где мелкие корни, как пальцы мёртвых, обнимают его запястья.

И где-то в этом полусгнившем мире, среди ветра, что свистит как зубы призраков, звучит её голос.

”Аки-кун… ты слишком живой, чтобы так жить.”

Он слишком мёртвый, чтобы так продолжать.

- Прости, - громко, сквозь рыдания произносит он, но, на самом деле, не издаёт ни звука.

- Прости, — говорит Аки. Просто, спокойно. Как будто речь о задержке на миссии.

В комнате пахнет табаком и шампунем, за окном мерцает мертвенно-серый рассвет. Химено сидит, закутавшись в простыню, и на мгновение кажется, что она даже не расслышала. Не поднимает глаз, просто медленно тушит сигарету.

- Да что уж там, - её губы трогает улыбка.

Аки стоит в проёме комнаты, всё ещё в рубашке, лишь манжеты расстёгнуты. Он не двигается, только смотрит куда-то мимо - как будто уже вышел, как будто его здесь и нет.

- Я не хочу… - он замолкает, подбирает слова, как оружие - тщательно, осторожно. - Не хочу начинать то, что не смогу закончить.

Химено не отвечает сразу. Поворачивает голову к окну, сжимает пальцами край ткани у ключиц.

- Значит, лучше никак? - негромко спрашивает она, почти с усмешкой. - Чем… хоть как-нибудь?

Хаякава молчит. Он боится, что если заговорит - скажет не то. Или, хуже, скажет всё.

Он впустил это чувство чересчур глубоко. Привык, прикипел, сжился с ним, как с шрамом, который не болит - пока не тронешь. И теперь выкорчёвывает это из себя, как гвоздь из кости.

Нужно решаться, пока не стало поздно.

Тик-так.

- Мы охотники, - наконец говорит он. - Мы не живём, мы доживаем. Связи делают нас уязвимыми. Этого… Я себе позволить не могу. По крайней мере, пока.

Химено кивает. “Всё так, Аки-кун. Всё правильно”. И улыбается.

- Что ж. Волк всё-таки одиночка, да? - беззаботно замечает она и подходит к нему. Тонкая простыня просвечивает её кожу, волочится по полу как кафедральная фата.

Химено останавливается в полушаге. Близко - пахнет теплом и джином, как в те редкие ночи, когда им казалось, что всё можно отложить.

Он не смотрит на неё. Смотрит в точку над её плечом, в закат с обратной стороны утра, в придуманный выход из комнаты, где нет дверей.

- Волки, знаешь ли, тоже воют, - негромко добавляет Химено, запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в лицо.

В её голосе нет ни упрёка, ни надежды. Только светлая усталость, как у человека, который давно знает ответ, но всё равно задаёт вопрос - просто чтобы услышать, как звучит.

Пальцы касаются его щеки - мимолётно, как ветер.

Он не отстраняется. Но и не тянется в ответ.

И это хуже, чем оттолкнуть.

- Серьёзный ты, Хаякава, - говорит она с улыбкой, - такой серьёзный, что даже боль у тебя по уставу.

На том, что она впервые в жизни назвала его по фамилии, Хаякава старается не фокусироваться.

- Приходить я всё равно буду, как и раньше, - говорит он, и добавляет неловко: - Если ты не против.

Химено забирает пачку Wild Raven с края стола, достаёт сигарету и тянет к губам Хаякавы.

- Куда ж тебе ещё бежать, Аки-кун? Если не ко мне.

И вот он здесь. Снова.

Каждый день Хаякава возвращается к ней, тянется, как по привычке, к очагу оранжевого солнца на закате, словно к выцветшему пятну света на кухне, которое когда-то называл домом.

Вот только здесь нет лампы над вытяжкой, которая светилась тускло, неуверенно, как последняя искра догорающего костра. В этой слабости была какая-то теплая, хрупкая честность. А этот костёр - для мёртвых.