— 6 — (2/2)

«Это не ты должен был постоянно извиняться».

Слёзы то сочились, то высыхали на щеках — сами, кайлери к ним не прикасался. Он как будто не замечал их вовсе.

Приходили служанки, что-то спрашивали. Он что-то отвечал. Служанки уходили.

Покрасневшие глаза саднило, веки опухли, но он продолжал не обращать внимания.

«Прости меня».

*

В какой-то момент вместо служанок неожиданно пришёл Сайлас. Была уже почти ночь.

— Можно к тебе? — спросил он, осторожно приоткрывая незапертую дверь. — Извини, что так долго не мог решиться прийти, и извини, что всё-таки решился в такое время, когда, наверное, было уже слишком поздно и было бы лучше уже тебя не беспокоить. Когда мы говорили в моей спальне, ты сказал «приходи» — и мне почему-то показалось, что ты действительно был бы не против, если бы я пришёл, поэтому я...

— Если ты похудеешь ещё, ты умрёшь, — выпалил кайлери. Ему было уже всё равно, насколько грубым нарушением правил являлся подобный тон, обращённый к супругу-карне. — Ты вообще видел, как это выглядит со стороны? От тебя остались одни кости.

— И тебе добрый вечер, Нэй, — с печальной улыбкой отозвался супруг. — Слуги сказали, что ты тоже сегодня ел всего один раз, утром.

— Вдохновляюсь достойным примером! — Юноша невесело, слегка истерически хохотнул.

— Прости.

— Я ждал тебя весь вечер. Я думал, ты уже не придёшь. Думал, ты забыл. Или просто не захотел. Я...

«Я».

Нэй вдруг замолчал.

«Я, я, я. Одно сплошное я, — подумал он вдруг. — Бесконечное я со всех четырёх сторон, и нет никакого горизонта, на котором виднелось бы ты».

— Почему ты долго не мог решиться прийти? — спросил Нэй.

— Не был уверен, что ты будешь рад меня видеть. Не хотел тревожить без веской причины. И... возможно... боялся лишиться надежды, что это всего лишь моя неуверенность. Боялся убедиться, что ты в самом деле тогда сказал «приходи» только из благовоспитанности и впоследствии жалел о своём приглашении.

— Напрасно ты об этом волновался, — сказал Нэй, — у меня с благовоспитанностью не очень.

— Ты хотел быть на месте карны. Ты хотел, чтобы твой супруг был... не таким, как я.

Кайлери нервно хохотнул ещё раз.

— А знаешь, — сказал он, — я думаю, на тебе хорошо смотрелись бы длинные волосы. Мне кажется, они тебе очень подошли бы.

— У меня они были раньше, — тихо отозвался Сайлас. — Ещё совсем недавно мои волосы доходили до лопаток. Они не делали меня красавцем, но ими можно было прикрыть часть лица: от этого оно казалось более узким. Перед нашим венчанием, в канун свадебной церемонии, меня заставили их отрезать. Чтобы я «не позорил честь своего рода хотя бы в тот день, когда представители знатных семей будут смотреть именно на меня». «Достойная», «мужественная» стрижка изуродовала меня окончательно. Когда я увидел себя в зеркале таким, это стало последней каплей. В тот вечер я собирался покончить с собой.

— Из-за чего передумал? — тупо моргнул Нэй. Он ожидал подобного признания и, кажется, потратил на это ожидание столько сил, что на какую-то другую реакцию их уже не осталось.

— Я не передумал.

— Прости, ты... что?

— Просто решил немного подождать. Сделать это потом. Подумал, что для тебя так будет лучше. Я не собирался после венчания как-либо консумировать брак — и не стал бы, если бы ты тогда не признался, что всегда мечтал быть на моём месте. В тот момент я уже воспринимал своё тело как мусор, который так или иначе вскоре будет выброшен; после твоих слов я понял, что могу напоследок использовать его, чтобы дать тебе возможность почувствовать себя карной, как ты того хотел, — и у меня не было причин колебаться, хотя до того, как я тогда встал перед тобой на колени, я был таким же невинным, как и ты. Но главным было не это. Я знал, что кайлери, никогда не бывавшего в браке, пытались бы выдать замуж, или женить, как можно скорее — если не за меня, то за какого-то другого карну, или на другой. А богатого вдовца уже никто не стал бы трогать. Ты стал бы свободен, смог бы жить как захочешь. Спать с кем захочешь. Любить кого захочешь. Если бы ты после смерти первого мужа захотел снова вступить в брак, то смог бы теперь уже сам решать, на чьё предложение согласиться, а кому отказать. Тогда я ещё не знал тебя, но я уже знал, что ты — кто-то, кто передо мной ни в чём не виновен. И я подумал: твоя свобода стоит того, чтобы умереть на неделю позже.

— Ты... ты всё ещё хочешь это сделать?

Сайлас качнул головой — очень неуверенно и неопределённо, но всё же скорее отрицательно.

— Я не знаю. Наверное, нет. Или... по крайней мере, я уже не хочу этого так сильно, как прежде. Но... — Он чуть заметно вздрогнул. — Мы уже повенчаны. Теперь ты никогда уже не сможешь освободиться от меня, пока я жив. Для тебя было бы лучше, если бы я...

— Не вздумай, — с нажимом произнёс Нэй. Он не пытался умышленно произнести это как-то нехарактерно для себя, это получилось ненамеренно: кайлери сам удивился тому, как низко и хрипловато вдруг прозвучал его обычно высокий и нежный голос. — Не вздумай пугать меня своим самоубийством. Я, конечно, одеваюсь не так траурно и перед сном не любуюсь на висящих над головой пауков, но у меня тоже, представь себе, есть жизнь, которую всегда можно оборвать самовольно, не дожидаясь естественной кончины. Если ты решишь меня «осчастливить» и «освободить» своей смертью — я тоже убью себя. Как минимум потому, что не смогу жить с этим бременем вины. Оставшиеся Картроу наверняка прослезятся от такой верности. Правда, потом они просто похоронят меня рядом с тобой и вскоре забудут, что я вообще здесь когда-то был. Ляжем в могилу молодыми и здоровыми, вместе. Ну как оно, приятно? Нравится? О, к слову, о пауках: ты говорил, что Маргарет может умереть от голода, если ты перестанешь её вовремя кормить. Боюсь, я тоже её кормить не смогу, ведь меня быстро унесут и зароют, да ещё и в гробу, который будет плотно закрыт. Так что, куда бы ни отправились наши души, думаю, ждать её двадцать лет не придётся: она присоединится к нам значительно раньше.

В широко распахнутых серо-голубых глазах Сайласа блеснули слёзы. Вот теперь, когда маска напускной безучастности оказалась резко и внезапно сорвана, это снова был он — тот самый взгляд. Тот самый взгляд, который Нэй уже видел. Тот самый взгляд, в который он тогда всего за пару секунд влюбился без памяти.

— Прости, — едва слышно прошептал Сайлас. — Я не хотел тебя чем-то пугать, клянусь, но всё равно... Прости.

Глаза Нэя тоже начинало предательски щипать — снова. Кайлери потёр веки; затем сел, согнувшись, и уткнулся лицом в ладони.

— И ты меня прости. Я не издеваюсь. Мне просто очень страшно от мысли, что я могу тебя потерять.

— Но ты же не хотел этого брака...

— Я не хотел брака без любви, потому что думал, что в браке с любимым живётся легче, — сказал Нэй, — но теперь понимаю, что до любви всё было ещё ничего.

*

— Трайт! — обрадованно воскликнул юноша, завидев вдалеке широкоплечую фигуру старшей сестры. — Вы ещё не уехали!

По просторному мрачному залу разливался чистый, несмелый свет восходящего солнца. За окнами падал снег.

Сестра обернулась. Нэй быстрым шагом устремился к ней.

— Уже уезжаем, — сказала Трайт с нечитаемым выражением лица. — У меня мало времени.

— Я не займу много, — заверил Нэй. — Хотел кое о чём тебя попросить.

— О чём?

— Помнишь одежду кузины Джорджианы? У неё были такие чуть странноватые платья, совершенно закрытые, неяркие, неприметные. Они совсем не походили на женские. Над ней ещё все издевались, говоря, что дому Тенбери досталось целых два юноши-кайлери — я и она. Ты помнишь те платья? Можешь, пожалуйста, по возвращении домой распорядиться, чтобы мне их сюда привезли сразу, как только появится возможность?

— Зачем они тебе? — удивилась карна.

— На самом деле они всегда мне нравились. А ей они всё равно уже не нужны. Так почему я не могу их забрать себе?

— Не выдумывай, Нэйлиам. Покойная кузина Джорджи была толстая как бочка и рост у неё был немногим ниже моего. Потому все и глумились. А ты весь как соломинка, того и гляди ветром сдует. Тебе её платья сгодились бы разве что в качестве одеял — по ночам укрываться.

— То, что они мне велики — это не страшно. Я попрошу швей, чтобы ушили. Заодно и подгонят под моё мужское телосложение.

— Что за необходимость перешивать убогие чужие обноски, когда твой муж достаточно богат, чтобы одевать тебя в роскошные наряды, уже изначально пошитые именно на тебя, притом каждый день в разные... Просто блажь какая-то.

— Может, и блажь, — не смутился Нэй, — и всё же... Вы буквально продали меня, невзирая на все слёзы и отчаянные мольбы. Меня навсегда увезли из родного дома и отдали в полное распоряжение моему мужу. Меня сделали его вещью, притом вещью, с которой он теперь имеет законное право делить ложе. Так неужели я не могу попросить напоследок даже о такой мелочи, как старые платья давно почившей кайлери?

Карна вздохнула — скучающе и демонстративно снисходительно.

— Посмотрим, — сухо ответила она. — Тот ворох тряпок и впрямь давно пылится и бестолково занимает место, его, по-хорошему, пора бы уже выбросить, но наша сентиментальная Бетс его трепетно хранит как память. Возможно, она наконец-то перестанет мешать от него избавиться, если я скажу, что тряпки отправятся не в костёр, а к тебе. Она к тебе очень тепло относится; думаю, для тебя ей будет не жалко.

— Спасибо. — Нэй кротко улыбнулся, с трудом сдерживая искреннюю радость. — И... Трайт...

— Ну что ещё?

— А помнишь, как в детстве я, протестуя против правил, у всех на глазах отстриг свои длинные волосы почти под корень? И мне после этого каждый день мазали голову какой-то ужасной липкой дрянью, чтобы волосы быстрее отрастали?

— Ну да, было, — пожала плечами сестра, — и?

— Ты случайно не помнишь, как называлась та липкая дрянь? Из чего она состояла?

— Ты что это, внезапно решил сделаться образцовым супругом и очаровать своего карну традиционной прелестной слабостью? Надо же. Но у тебя ведь и так сейчас волосы едва ли не до колен.

Наверное, в прошлом эти слова обожгли бы его, как раскалённое железо — в том прошлом, где он действительно всё время носился с собственной «прелестной слабостью», попеременно пытаясь то избавиться от неё любым возможным способом, то как-нибудь с ней свыкнуться и примириться. Но теперь ему было уже не до того. В ушах до сих пор эхом звучало: «Я не передумал. Просто решил немного подождать».

— Ну вот, «едва ли не до колен» — а будут до колен.

— Да уж, — с усмешкой бросила Трайт, — правду говорят, что первая брачная ночь меняет любого кайлери, даже самого гордого и непокорного.

— Не то слово, — задумчиво отозвался Нэй. — Очень меняет.