— 6 — (1/2)

— Я знаю, если ты сейчас не там, ты не слышишь меня. Я знаю, вероятность, что ты сейчас там, крайне мала. Но ты тоже ночью не был уверен, что я услышу.

Лежащий на кровати Нэй моргнул и снова устремил грустный взгляд вверх. Там, вверху, висел потолок спальни — его собственной спальни. После разговора с мужем и невольного — но, очевидно, неизбежного — знакомства с Маргарет кайлери провёл какое-то время за бесцельным блужданием по длинным коридорам, где ряды дверей, мрачные и до боли похожие друг на друга, переплетались с почти одинаковыми пустыми тупиками. Так и не решившись зайти куда-то ещё, он вскоре вернулся к себе. Хотя до вечера было ещё далеко, он чувствовал странную усталость — такую, словно день уже подходил к концу.

— Я ищу тебя, — продолжил кайлери всё тем же едва различимым шёпотом, — чтобы помочь. Чтобы спасти. Но я всё ещё не понимаю, что я должен сделать. Мне очень, очень нужна какая-нибудь подсказка. Если ты слышишь... Я впускаю тебя в своё сознание. Не уверен, что это правильная формулировка, но, думаю, её должно быть достаточно. Я разрешаю тебе забрать меня на ту сторону. Мне нечего бояться, я желаю тебе только добра.

Сердце гулко стучало в груди, отбиваясь эхом где-то в висках. Когда он сомкнул веки, звук как будто стал громче.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

«Будто бы стучусь в запертую дверь в надежде, что мне откроют», — подумал он.

Тук-тук. Тук-тук.

Ничего.

— Ладно, — кайлери зачем-то произнёс это вслух, хотя теперь уже почти не сомневался, что его никто не слышит. С каждой прошедшей минутой ему становилось всё более неловко перед самим собой — за эти наивные обращения в пустоту, которые, очевидно, с самого начала были слишком глупой идеей. — Найду другой способ.

Он открыл глаза. Сел. Встал. Походил по комнате.

«Девушка, чей голос я сегодня слышал в коридоре, говорила что-то о мази. О лекаре. Она сказала: бедняжка их прячет, — вспомнил Нэй. — Какова вероятность, что речь шла о ранах, нанесённых себе самостоятельно, а не о жестоком развлечении чьего-то супруга, учитывая, что второе отнюдь не редкость?.. Впрочем, я присутствую в этом доме лишь затем, чтобы красиво выглядеть всякий раз, когда моему собственному супругу захочется на меня посмотреть; я ем, сплю и красиво выгляжу — и больше ничем не занят, свободного времени всё равно в избытке. Та кайлери наверняка где-то здесь, на нашем этаже, в какой-то из спален. Я должен узнать её по голосу. Нужно её найти и аккуратно поспрашивать обо всём: может, удастся выяснить, кто этот парень и как с ним встретиться тут, а не там. И с другими кайлери тоже стоит поговорить, вдруг они что-то знают».

Юноша вышел в коридор с решительным намерением завязать непринуждённую беседу с первой же обитательницей здешних покоев, которая попадётся ему на глаза, — но в коридоре, ещё недавно полнившемся мелодичными молодыми голосами, как назло, никого не оказалось. Тоскливо поморщившись, кайлери поплёлся вдоль дверей, уже почти ставших привычными. Он шёл неспешным шагом, задумчиво и скучающе глядя то на эти двери, то на мелкие трещинки, местами встречающиеся в каменных плитах стен.

За спиной протяжно скрипнула дверь — в полной тишине её скрип прозвучал слишком громко.

Нэй остановился. За окном не было видно ни земли, ни неба: там клубился какой-то странный белый туман — очень густой, заволакивающий абсолютно всё.

Тук-тук.

Радость и страх смешались, образовав чувство, от которого кожа покрылась мурашками. Захотелось поёжиться, словно от холода.

Открывшаяся дверь была дверью покоев Нэя. Парень понял это ещё до того, как обернулся. В полумраке спальни виднелась знакомая фигура: хрупкая, с длинными белыми волосами. Нэй взглянул на неё через дверной проём — и фигура сразу отошла в сторону, скрывшись за стеной.

Это было приглашение.

Кайлери медленно вошёл в комнату.

— Я провожу здесь всё свободное время. Я люблю это место. Здесь ты можешь быть тем, кем хочешь — достаточно всего лишь действительно хотеть. И порезы здесь исчезают. Можно резать сколько угодно, выплёскивая боль, а потом всё убрать бесследно за пару мгновений. На другой стороне не так.

Он стоял возле того самого подсвечника, в котором ночью — в прошлом «сне» — горела единственная свеча. Когда он поднёс свою изящную бледную ладонь к уже начавшему остывать оплавившемуся воску, свечи вспыхнули целым облаком маленьких огоньков: они зажглись словно сами собой, все разом. В комнате стало светлее.

Он был всё таким же красивым и грустным, только руки теперь были закрыты длинными рукавами.

«Нет, в этот раз я не потеряю шанс начать с главных вопросов», — подумал Нэй.

— Кто ты? Как тебя зовут?

Незнакомец молчал.

— Ты тоже находишься где-то на территории этого дома?

Снова молчание.

— Ты хочешь, чтобы я тебя нашёл?..

— Да. Но мне трудно.

— Ну да, я догадался, — аккуратно отозвался Нэй, стараясь произнести это так, чтобы ирония не прозвучала чересчур грубо. — Те, кому легко и весело, обычно не просят о помощи.

— Едва ли тем, кто не решается попросить о помощи, в самом деле так легко и весело, как мы себе это представляем.

— Возможно.

— Ты же знаешь, что карны и кайлери не всегда венчались друг с другом?

— Неожиданная тема, — сказал Нэй. В голове невольно промелькнуло: «Интересно, он знает, что с ним я обвенчался бы без малейшего сопротивления? Что я позволил бы ему сделать всё, что он захочет, даже без венчания?..»

От этой мысли юноша зарделся. Он был не искушён в вопросе телесной близости и многие связанные с ней моменты до сих пор представлял себе достаточно смутно; однако там, где скудных познаний недоставало, чтобы заполнить пробелы, присутствовало некое интуитивное понимание, — и это понимание непроизвольно делалось существенно глубже при виде острых ключиц, переходящих в нежную утончённую шею.

«Знает ли он, что с ним — тонким, хрупким, чистым и прекрасным ангелом, ранимым и уязвимым в самом красивом смысле — я был бы готов разделить ложе в любое мгновение, в любой роли, так, как он только пожелает?..»

Нэю захотелось зажмуриться от стыда — от ужасного стыда за своё восприятие всего происходящего.

«Прости, — мысленно произнёс он, обращаясь к стоящему перед ним кайлери. — Ты хотел — и, очевидно, всё ещё хочешь — помощи. Ты звал меня от душевной боли, от отчаяния. А я... я вижу в тебе... Прости меня. Прости. Прости. Прости...»

— Карны и кайлери, когда-то они жили порознь, в отдалении друг от друга — и, быть может, правильно делали, — сказал хрупкий ангел. — Когда-то и те, и другие заключали браки в основном между собой. Союз двух карн обычно был союзом двух мужчин, и в нём не было места насилию и издевательствам — в нём царило подлинное взаимоуважение и равноправие. Такое же уважение и равенство присутствовало и в союзе двух кайлери, который обычно являлся союзом двух женщин. Так же, как и женщин-карн, мужчин-кайлери рождалось необычайно мало. Когда после множества девочек вдруг рождался мальчик, — ещё один долгожданный мальчик-кайлери, — этого мальчика воспринимали как дар небес; его рождение было всеобщим праздником, а родившая его девушка пользовалась непререкаемым почётом и очень гордилась тем, что матерью нового юноши стала именно она. Тогда этим гордились в той же мере, в какой теперь этого стыдятся. Взрослых мужчин-кайлери любили и берегли не меньше. Многие разные девушки, мечтающие о ребёнке, — и те, у кого была жена, и те, у кого её не было, — приходили к одному и тому же юноше, чтобы от него зачать. Они делили с ним ложе по доброй воле, никто никого не принуждал. Те девушки, которые были женаты и искренне любили свою жену, так же, как и все прочие, не испытывали к нему ни толики отвращения, они не могли себе такое даже вообразить — чтобы близость с ним кому-то была неприятна. Ни одна не ревновала жену к этому юноше, ни одна не ревновала юношу к другим девушкам — этот совершенно беззащитный, никогда не державший в руках оружия мужчина был их общим сокровищем, едва ли не святыней. Когда-то, будучи в точности таким же, какой ты есть, ты благодарил бы природу за то, что тебе выпала честь родиться особенным.

— Когда-то, — с горечью подчеркнул Нэй. — Те времена прошли. Теперь быть мужчиной-кайлери ещё унизительнее и позорнее, чем просто быть кайлери.

— Тогда чего же ты испугался?

— Испугался? О чём ты?..

Его собеседник кивком указал на зеркало, перед которым юноша сидел утром, пока его старательно прихорашивали служанки. Нэй подошёл ближе.

Тот самый отталкивающий длинноволосый карна, чьё лицо парень впервые увидел в осколке, снова смотрел на него, и снова — как будто откуда-то из зазеркалья. Однако теперь изображение этого карны было призрачное, эфемерное, такое же зыбкое, как и туман за окнами; оно странным образом наслаивалось на отражение самого Нэя. Карна то становился совершенно прозрачным, полностью уступая место отражению кайлери, то делался полупрозрачным, виднеясь одновременно с ним, то проступал сквозь черты Нэя очень отчётливо, заслоняя их собой, — из-за чего отражающаяся в зеркале внешность казалась подвижной, как бы непрерывно «плавающей» туда-сюда.

— Кто это? — спросил Нэй. — Этот карна, который отражается в зеркале вместе со мной?

— В зеркале отражаешься только ты один.

Услышав такой ответ, кайлери почему-то не почувствовал удивления. Он как будто уже давно знал его — где-то глубоко внутри.

— Почему моё отражение всё время меняется?

— Я не могу знать наверняка, но, предполагаю, оно колеблется вместе с твоими чувствами. Это место слышит твои искренние желания, но оно не принимает жертв. Здесь всё выглядит так, как должно, так, как это было бы правильно. Думаю, ты видишь отражение карны не постоянно потому, что сам не знаешь, хочешь ли ты его видеть.

Приблизившись ещё на несколько шагов, Нэй медленно протянул руку к зеркалу и осторожно дотронулся до гладкой прохладной поверхности.

— Чего же ты испугался? — повторил собеседник. — Ты получишь все те права, которых так хотел. Освободишься от всего, что тебя так угнетало в прошлом. Другие карны больше не будут видеть в тебе хрупкого мальчика, который выглядит так, словно ему нравится подчиняться их силе, словно подчиняться — это что-то естественное для него. Они будут видеть в тебе сильного, равного. Но ты не станешь каким-то особенным карной, не станешь исключением из правила: ты будешь выглядеть точно так же, как выглядят остальные обладатели этих прав и этой свободы. Твоё лицо и тело станут такими, как в зеркале, и они останутся такими навсегда. Ты будешь таким в присутствии тех, кто считает кайлери слабыми. Ты будешь таким в присутствии тех, кто видел бы в тебе сильного и с другой внешностью — тех, кто добровольно подчинялся бы тебе и в том случае, если бы ты всё ещё был изящен и красив. Ты будешь таким наедине с собой. Твоя броня прирастёт к тебе; ты уже никогда не сможешь её снять, никогда не сможешь о ней забыть, никогда не сможешь надолго сбежать из этой новой реальности. Это действительно то, чего ты хочешь?

По эту сторону зеркала рука всё ещё оставалась такой, как раньше: нежной, хрупкой, утончённой, выглядящей как настоящее произведение искусства, — но отражение тянулось к нему с другой стороны рукой обычного карны: массивной, огрубевшей рукой, которая являла собой главным образом безыскусный инструмент нападения и защиты и будто бы нарочно была создана природой так, чтобы её обладатель мог пользоваться ею смело и решительно, без страха её чем-то испортить.

По щеке Нэя пробежала слеза.

Отражение всколыхнулось — так, как будто оно отбивалось не в зеркале, а в воде, и по водной глади вдруг прошла рябь; затем оно окончательно расплылось и плавно превратилось в прежнее — в привычное отражение прекрасного молодого кайлери.

Безымянный юноша мягко, грустно улыбнулся.

— Я понимаю, — произнёс он тихо, — понимаю твой выбор.

— Ты звал меня. Тогда, ночью. Ты просил меня о помощи — и вот я здесь, я готов помочь. Почему ты сейчас говоришь обо мне? Почему ты ничего не говоришь о себе?

— Я говорю о себе. Ты думаешь, что я не говорю, но я говорю. Всё это время. Я отвечал на каждый из твоих вопросов, просто не совсем так, как ты того ожидал.

Нэй судорожно сглотнул. Чувства, прежде бывшие смесью страха и радости, постепенно превращались в смесь счастья и боли. Трещина в его сердце срасталась, сплавляя две половины обратно в единое целое.

Белокурый ангел сжал своё тонкое запястье другой рукой, сквозь рукав вцепился пальцами в собственную кожу — крепко, нервно, отчаянно, с видимой неприязнью к самому себе.

— У каждого своя боль, — сказал он. — Это — моя. Моё тело, оно отвратительное. Мерзкое. Уродливое. И лучше не становится, что бы я ни делал. Я знаю это, но всё равно не могу перестать пытаться. Это продолжается уже так долго. Я так устал. Но... возможно, оно всё-таки станет изящнее, если я похудею ещё немного?

*

Когда Нэй открыл глаза, он, как и в прошлый раз, находился у себя на кровати. Внешне окружающий мир был всё тем же. И Нэй был всё тем же. Внешне.

Долгое время он просто лежал.