— 5 — (2/2)

— Пожалуйста, пригнись немного, только без резких движений, — сказал Сайлас, — и медленно подойди ко мне. Ладно?

Сайлас смотрел куда-то вверх. Проследив за направлением его взгляда, кайлери тоже начал не торопясь поднимать голову.

— Зачем? Что случи... а-а-а, чёрт! Чёрт! Твою мать!

Прямо над его запрокинутой головой на целом волокне паутины висело жуткое, уродливое нечто. Нечто было размером как минимум с половину его головы. Оно было абсолютно лысое, блёкло-белое, с небольшим розоватым отливом. Перебирая длинными тонкими ногами, оно спускалось всё ниже — и в данный момент почти касалось своим огромным белёсым брюхом лица парня.

Юноша в ужасе отшатнулся, одновременно пригнувшись — теперь уже он сделал это непроизвольно.

— Осторожно, не размахивай возле него руками, — прозвучал рядом обеспокоенный голос Сайласа. — Ты его пугаешь.

— Ты что, издеваешься?.. — обомлел Нэй. — Это я его пугаю?!

— Да, ты. Он не видит тебя, но ощущает резкие движения поблизости и из-за этого чувствует себя в опасности. Тебе его бояться не надо, он тебя не укусит.

— С чего ты взял, что он не укусит?!

— Он не умеет.

— Что?.. В каком смысле «не умеет»? — Нэй ещё раз присмотрелся к тонким розоватым прожилкам в полупрозрачных мутно-белых ногах паука и невольно отпрянул, отодвинувшись ещё дальше. — Ч-что это вообще за тварь?

— Трупник, — сказал Сайлас, — он же паук-падальщик. Он же надмогильник — считается, что они якобы любят плести свою паутину на кладбищах, возле надгробий, хотя лично я ни разу такого не видел. Эти пауки не хищники, они некрофаги. Они питаются разлагающимися тканями мёртвых тел, но сами никогда никого не убивают. Трупники не умеют охотиться, не умеют нападать. Для них паутина — всего лишь ещё один способ передвижения, они не едят насекомых, которые в неё случайно попадают. В их теле даже нет яда.

— Чёрт, ты это что, серьёзно сейчас?.. — сильное и слишком неожиданное потрясение на время выбило кайлери из жёстких рамок привычного этикета. — А если... если кто-то, допустим, уснёт и будет лежать неподвижно? Откуда он знает, что это не труп и его ещё рано есть?

— Он не будет есть, если не почувствует гниения. Когда на кухне готовят индюшатину, или баранину, или ещё что-то подобное, я беру немного мяса для него — и он никогда не ест сразу, хотя это плоть создания, которое уже мертво. Я оставляю мясо на улице, в таком месте, где не доберутся собаки, и время от времени ношу паука к нему, чтобы он не умер от голода. Это не так уж обременительно на самом деле. Он ест очень редко, даже реже, чем я, — с тёплой грустью улыбнулся карна.

— Жуть какая, — поёжился Нэй. — Зачем ты такое держишь у себя в спальне?

Карна сложил ладони лодочкой и осторожно поднял, плавно протягивая их к безобразному существу с таким же безобразным названием. Нэй внутренне содрогнулся, когда существо, приняв этот жест дружеского расположения, сначала дотронулось до рук его мужа своими отвратительными лапами, а затем и вовсе перебралось на них целиком — и невозмутимо уселось.

— Жить в моей спальне для него безопаснее всего, — всё тем же заботливым тоном объяснил Сайлас. — Как я уже сказал, он безвреден и совершенно беззащитен, но он всё равно никому здесь не нравится. Просто потому, что он всегда тянется к смерти и всегда находится к ней ближе, чем к жизни. В этом мы с ним очень похожи.

— Ты не прав. Служанки тебя обожают, по ним видно, что это искренне, — аккуратно возразил чуть притихший кайлери. — И... и мне тоже не всё равно, что с тобой происходит. Почему ты тянешься к смерти? Это всё та же тема, которую ты пока не готов обсуждать, да?

— Да.

— Я понял. Можно всего один вопрос?

— Да, спрашивай.

— Когда я приехал сюда, леди Картроу встретила меня словами, что здесь запрещено говорить о смерти. И обо всяких... страданиях. Она сказала, что я должен всё время улыбаться и никогда не показывать грусть. Это как-то связано с тобой и с... той темой?

— Моя мать разочарована мной так же, как и все остальные, однако она любит меня той слепой материнской любовью, которая позволяет ей любить даже такое ущербное, убогое дитя. Она думает, что разговоры о смерти усугубляют моё состояние. Как и мрачная атмосфера в целом. Но повлиять на тех, от кого действительно зависит атмосфера, она не может, поэтому ждёт каких-то чудес от тебя — от мальчика, которого сюда привезли против его воли, от мальчика, который здесь такой же пленник, как и я. Не обращай внимания, Нэйлиам. Тебе не нужно прятать грусть за фальшивой улыбкой, напротив, если тебя что-то расстроит — обязательно расскажи мне. Знаю, у тебя мало причин мне верить, но клянусь, я на твоей стороне. Если тебе понадобится какая-либо помощь — я сделаю для тебя всё, что будет в моих силах.

Нэй заглянул в задумчивое, по обыкновению немного печальное лицо Сайласа. Потом посмотрел на огромного паука, который по-прежнему смирно сидел на ладонях карны, впрочем, не вполне на них умещаясь. Паук старательно подтягивал к крупному тельцу длинные ноги — так, будто отчаянно стремился всё-таки полностью уместиться в истощённых руках своего покровителя.

— Ну ладно, — сказал Нэй, — может, не такой уж он и страшный. Даже, может, немного милый, когда вот так поджимает лапки. Чем-то похож на замёрзшую нахохлившуюся птицу.

«Лапки... — повторил он про себя. — Лапки!.. Боже...»

Паук слегка пошевелился, умащиваясь поудобнее. «Лапки», конечно, выглядели просто ужасно.

— Хочешь погладить? — спросил Сайлас. В его мягком, ласковом голосе не было ни малейшего намёка на издёвку: он спрашивал на полном серьёзе. Кажется, он и вправду не чувствовал к этому жуткому существу ничего, кроме любви; кажется, предложение погладить этого паука — паука, которого он любил — было для него проявлением огромного доверия к Нэю.

«Вот честно, совершенно не хочу, — ответил Нэй мысленно, — я и увидеть-то этот стыд природы не хотел».

— Э-э... — сказал он вслух. — Я... Да, я хочу.

И прежде, чем успел до конца осознать, на что согласился, протянул руку — стараясь не смотреть на то, к чему он её протягивает.

Нэй ожидал, что кожа паука будет холодной и скользкой, но она внезапно оказалась сухой и тёплой, почти горячей. Паук действительно не попытался напасть. Не попытался укусить или схватить лапами. Паук ничего не сделал.

Преодолевая инстинктивный, подсознательный страх, Нэй задержал кончики пальцев на месте, продлил прикосновение — но паук всё равно ничего не сделал.

— Он такой тёплый, — смущённо заметил кайлери. — Я думал, трупники ближе к... хладнокровным.

— Их кровь теплее, чем наша, и срок жизни у них меньше, чем у нас, — сказал Сайлас, — но этот ещё совсем юный. Можно сказать, он ещё ребёнок.

— Так это он ещё не вырос?!

— Да, взрослые как минимум вдвое крупнее. Если его не травмировать и не пугать слишком часто, думаю, он проживёт ещё лет пятнадцать, или даже двадцать.

«Он сумасшедший, — подумал Нэй. — И я тоже. Мы оба сумасшедшие. По сравнению с нами двумя даже вот это выглядит нормальнее».

Он погладил паука снова. Паук опять ничего не сделал.

Совсем ничего.

— А у твоего чудовища есть какое-то... ну... что-то вроде... имени?

— Её зовут Маргарет, — с нежностью произнёс карна. — И да, вообще-то это она.

В груди Нэя что-то медленно раскалывалось надвое: не разрушалось, не портилось, а именно как бы раздваивалось.

— Ты придёшь ко мне сегодня вечером? — спросил Нэй.

Сайлас удивлённо поднял голову.

— А ты этого хотел бы? — отозвался он, глядя несколько настороженно, словно в ожидании какого-то подвоха.

— Ты ведь не станешь что-то делать без моего согласия, как и обещал?

— Конечно.

— Я хотел бы. Возможно, просто поговорить. Или... не знаю. Ты теперь мой муж, и это нормально, если мы... если между нами произойдёт что-то помимо разговора. Я уже не так сильно боюсь этого, как раньше — потому, что вчера мне впервые в жизни дали возможность выбора хоть в чём-то, и потому, что тогда, в прошлый раз, было очень приятно. Но... я правда не знаю, как объяснить. Я и сам, кажется, не совсем понимаю, что чувствую.

— Одиночество, — сказал Сайлас. — Тебе очень одиноко, поэтому ты невольно тянешься к единственному, кому здесь доверяешь хоть немного — ко мне. Я понимаю.

— Нет, я не...

— Нэйлиам... Нэй. Пожалуйста, не нужно пытаться объясниться передо мной так, как будто ты в чём-то виноват. Ты ни в чём не виноват. Всё хорошо.

Почему-то от этих слов стало не легче, а наоборот, больнее. В горле стоял комок. Кайлери судорожно сглотнул, но комок никуда не делся.

— Приходи вечером всё равно, — упрямо повторил Нэй — тихо и быстро, боясь, что на каком-то из слов голос дрогнет. — Раз уж так случилось, что этот мир нас связал друг с другом, раз так случилось, что мы друг другу не противны и, может, даже немного приятны — приходи. Чем бы всё это ни было.