Глава 17 (2/2)
— С хуёв ли это ты начинаешь? Ты и так уже решил, во что играть, имей совесть.
— Ты хочешь рассказать, чего никогда не делал? А такое есть? — Густав наверное впервые в истории, что хранится в памяти Ларса, открывает глаза как следует, не лениво прикрыв их, как будто он вечно не выспался, и его всё достало.
Вольфганг странно сверлит его взглядом в ответ, но потом криво и ни разу не чарующе улыбается одним краем рта.
— Давай проверим. Я никогда не… ревновал своего брата к его парню. Когда мне было меньше четырнадцати.
Ларс почти давится настойкой, набрав полный рот и раздув щёки, чтобы больше вместилось, но когда приходит в себя и успевает рукой поймать просочившиеся капли, тут же вытирая их о штаны, украдкой бросает взгляд на парочку напротив.
Ему начинает казаться, что он влез в осиное гнездо.
Судя по тишине за ним и слева от него, рассевшимся малявкам тоже.
— Ладно, — Густав делает глоток из новой бутылки, полной чего-то похожего на синий сироп.
Ларс вдруг заходится тупым гоготом, тыча пальцем в старшеклассников за их спинами, у самого камина, где те почти спрятались в тени стеллажа с наградами академии.
Там тоже пьют, подавившись и засмеявшись, когда он замечает это и обращает внимание на них, а не на Густава.
— Моя очередь. Я никогда не отправлял дикпики мужикам старше меня по интернету.
Мало того, что пьёт половина гостиной, и Ларс стонет от смеха, не обращая внимания, что от этого болит вообще всё лицо в целом, так пьёт ещё и Вольфганг.
— Ты уже говорил, дай кому-нибудь ещё, — Густав перехватывает у него слова чуть не изо рта, едва Вольфганг его открывает, чтобы явно отомстить.
— Я никогда не влюблялся в учителя, — предлагает один из типов у камина.
Ларс пялится на Вольфганга.
Густав пялится на Вольфганга.
Из-за них, даже хотя половина комнаты снова пьёт, разбирая постепенно содержимое пакета и передавая бутылки, все смотрят на Вольфганга.
— Я вас всех ненавижу и приду на ваши похороны, чтобы сказать об этом, — шепчет он и всё же пьёт.
— Э-э-эм… Не знаю даже, раз все спрашивают такое гейское, — снова доносится голос «пизды» с галёрки.
— Ой, рожай быстрее, все знают, кто здесь пидрее всех, — отвечают ему в этот раз от камина, и Густав воздевает к потолку менторским жестом палец, прежде чем кивнуть.
— Я никогда не ублажал учителя орально, чтобы получить хорошую оценку, — выпаливает он так, будто это тоже своего рода месть.
Ларс пожимает плечами и пьёт один из всех.
Пауза царит секунд пять, не меньше.
— Уважаю, — вырывается у Вольфганга, у которого в глазах чуть-чуть двоится, и причина тому не его косоглазие.
— За что, прости? — Густав на него пялится в упор, но потом вдруг озаряется оскалом на пол-лица. — Ах да. Точно. Это логично, если ты влюблялся в учителя, тебя такие вещи должны впечатлять…
— Пошёл на хуй, искренне, — не глядя на него, напевно отвечает Вольфганг.
— Моя очередь. Наконец, — Ларс вытирает пальцами одной руки оба уголка рта, а потом подпирает щёку кулаком, поставив локоть на столик. Выглядит он правда вдумчиво, потому что кто знает, когда в следующий раз очередь дойдёт до него, чтобы что-то такое учудить. Есть у него пара козырей для каждого из класса, и при этом он не знает ничего о малолетках, да и не за что ему им платить.
— Я никогда не бредил своим бэби-ситтером до такой степени, что угрожал его парню сказать родителям, что тот к нему приставал, — подумав и пригладив брови указательным пальцем, потому что от жары в голове кажется, что они растрепались, решает он наконец и смотрит на Густава в упор.
Тот сидит, не думая даже пить.
— Если ты не следуешь правилам, не играй, — прижимает Ларс сильнее, так и зная, что до подобного дойдёт, — потому что у меня есть доказательства.
— Я бредил своим бэби-ситтером, но это была девушка, считается? — спрашивает Аксель, хихикнув, но похоже на нервное блеянье, и он откровенно пытается разрядить обстановку.
— А ты угрожал её парню, что скажешь, что он тебя тыкал писей в лицо? — Ларс оглядывается и смотрит на него полукосой снизу вверх.
Аксель задерживает на нём взгляд надолго и мотает головой.
— Ну, тогда не считается.
Вольфганг уничтожает рифлёные чипсы со сметаной и луком, как шредер, выпучив глаза до такой степени, что из-за цвета, размера и получившегося положения кажется, что это стеклянные протезы, уставившиеся в стол, чтобы не увидеть даже периферийным зрением, что с Густавом.
Ларсу конец.
Он не знает, куда лезет.
— Ладно, — тот глотает, а потом выдерживает такую паузу, что в комнате несмотря на камин, холодеет, будто через многочисленные арки в вестибюль и коридор к ним проникает холод из-за стен, — видимо это такая точечная игра, чтобы захватывать не как можно больше, а кого-то конкретного.
— Видимо, — Ларс кивает.
— Тогда так: я никогда не бредил писульками полоумного педика с моего курса, который целые годы своей жизни проводит, описывая, как его ебут во все щели абсолютно все, кого он знает если не по имени, то в лицо в этой академии, а потом не шантажировал его тем, что расскажу Вольфгангу, что он писал, как сосал ему в каждом туалете здания, счастливо размазывая кончу по лицу и уговаривая насадить его на баклажан, и под баклажаном не имел в виду ни хуя, кроме буквально овоща. После чего я никогда не использовал его страх перед последствиями за его действия, чтобы реально насовать ему абсолютно рандомных предметов в жопу, в конечном итоге совершенно случайно переквалифицировавшись из учительской подсоски в охуеть какого любителя легкодоступных педошлюшек. Ну и под конец добавлю, что я никогда не заканчивал с двумя фонарями от этой педошлюшки, потому что кто-то. Кто-то. Возможно тоже не такой дебил, как вы оба думали. Но я выпью чуть-чуть. Просто потому, что где-то до конца первой части меня это тоже касается, виноват, ни в чём не раскаиваюсь, — Густав пожимает плечами, когда у Ларса уже почти все волосы на теле встают дыбом, а с лица слезает самодовольная маска.
Вольфганг трещит пластиковой бутылкой виноградной шипучки, до сих пор не моргнув ни разу, и переходит к уничтожению кукурузных палочек.
То есть, он негодует, да.
Но он не удивлён.
Он не был бы удивлён с самого начала, как это произошло, скажи ему кто, что это сделал именно Густав.
И он не настолько трезв уже, чтобы вспомнить, что тот ронял намёки на это ещё перед тем, как Вольфганг отправился на свидание с Яном.
— Это ты, мудила, — Ларс хмыкает, потому что другой реакции у него просто не получается.
— Ну, знаешь. Людям судить, кто из нас двоих мудила. Я пил просто за то, что я читал его сумасшедшие гомобредни. Я не шантажировал его и, прости за прямоту, не насиловал. Я, может, просто не люблю, когда педиков травят? Типа, может, я и не отношусь к ним в полной мере, но нельзя же их пытать по углам? Тебе совсем не стыдно?
— Я тебя… — начинает Ларс, но вдруг изо рта буквально ничего не вырывается, и он хватается руками за преграду, понимая даже не сразу, что это чужая ладонь, обхватившая его со спины.
— Ларс, не говори то, о чём пожалеешь, пожалуйста. Он хочет тебя взбесить, он намеренно тебя провоцирует, ты же видишь.
Густав тоже явно давно уже перешагнул порог, за которым у него с утра не будет разваливаться на куски голова, но собран куда лучше, и не сказать, чтобы откровенно «в слюни». Его выдают только неестественно блестящие глаза, но улыбка такая неуловимая, будто он словил ностальгический приступ, слушая музыку в храме.
— А ты у нас кто, рыжик? Не боишься стать следующим? Он только кажется женоподобным, он всякое может, ты почитай, у меня есть копия, — он поднимает взгляд от Ларса вверх так резко, что теперь Аксель покрывается неровными пятнами, и это не от портвейна.
— Пошли, погуляем лучше, я думаю, — предлагает он, притворяясь, что не слышал этого, и наконец убирает руку от лица Ларса.
Тот встаёт, постепенно собирая конечности с четверенек, хотя планировал вскочить с одного раза и сразу на две ноги.
Не получилось, и повезло, что он не обрушил столик, упав на него.
Густав вопросов не повторяет и провожает их взглядом всё с той же очень лёгкой полуулыбкой, сверкая глазами, пока не роняет его на тех, кто остался, в поисках «пизды» на периферии комнаты.
— Кто хочет продолжить? Разыграем в камень-ножницы-бумагу? — предлагает абсолютно невинно, выставляя над столом кулак.