Глава 18 (1/2)

Вокруг столько «взрослых», не считая даже директрису и её секретаря, что Яну с трудом даётся воспринимать происходящее, как «легко решаемую ерунду».

Мама обещала, что это просто пустяк и мелочь, и что он всё может решить сам, а если что-то пойдёт не так, то пусть всех пошлёт к бесам, а её ассистентка разберётся с переводом в другую школу, и проблема исчерпает сама себя, не начавшись толком.

И Ян согласен с ней, что если на самом деле раздувать катастрофу из того, что через неделю может стать далёким воспоминанием на другом конце кольца, то вся жизнь будет казаться бесконечной чередой битв и сражений.

Он не хочет таким быть. Его мать не такая, она сильная, при этом лёгкая и яркая.

Она плевала на всех, кто не согласен с ней или пытается ей навредить, поэтому она такая сильная, а все, кто пытался, просто невидимки, и о них никто ничего не знает.

Наверное, это первое, чему она всегда его учила, если попытаться вспомнить, учила ли она его когда-либо в принципе чему-либо.

Если обращать внимание на врагов, они получат большую известность и славу, чем ты, по итогу, сыграв просто второстепенную роль их жертвы в их истории успеха.

Нельзя давать им власть.

Он долбит себе это безостановочно, не вкладывая толком интонацию, просто как молитву, почти шёпотом, только под нос, теребя в руках папку, в которой бумага с просьбой отчислить его.

Он взрослый, ему скоро девятнадцать, он имеет право сам решать, что ему делать, мама абсолютно права. Если что-то пойдёт не так, он сам вправе решать, что больше не хочет находиться в этой академии, и его никто не бросает одного, ему просто дают свободу решать за себя, как взрослому, а если ему понадобится помощь, мамина ассистентка всегда займётся бумагами и счетами, для этого ведь ей и платят, разве нет?

Мимо него проходят ноги, потому что он не поднимает взгляд, и он притворяется тенью, жалея, что не перекрасился, хотя мама и предлагала даже парик и очки. Он решил, что это была шутка, но теперь засомневался.

Правее по пеналообразному помещению, вдоль стен которого стоят мягкие кресла из искусственной кожи, ближе к двери в кабинет директрисы останавливается пара ног, и Ян, покосившись на них, замечает, что острые носки туфель повёрнуты к нему.

Остальные ноги стоят к нему пятками.

— Я прошу прощения, ты пришёл на заседание по поводу какого-то там романа? — слышит он, мгновенно слишком отчётливо осознавая, что пройти ниже радара не получится.

Нужно посмотреть вверх.

Нужно ответить.

Нужно подать признаки жизни и ответить как-то так, чтобы от него сразу же отвязались.

— Да, на него, — он поднимает наконец голову, — здравствуйте.

— Ты здесь один? — незнакомый ему мужик в очках странно щурится, оглядывая при этом помещение, в котором очевидно нет никого, кто мог бы быть с Яном заодно.

— Мне не говорили, что нужно приходить с кем-то, — отвечает тот, и это на удивление звучит, как оправдание, хотя он наполовину планировал это, как ехидный крутой ответ.

— Я могу ошибаться, но если тебя в это впутали, ты напрямую с этим связан, как и Ларс?

— Вроде того. Это вроде как я это напи… — начинает Ян, но мужик вдруг садится рядом, и надутая кожаная подушка кресла сдувается с шипением, а сам Ян застывает, выкатив глаза.

— Ты ничего не писал, — сильно понизив голос, мужик тоже округляет глаза за стёклами очков, и Ян ничего не может сделать с тем, что в основном смотрит на корни его волос, отросшие на сантиметр и выдающие, что на самом деле он не ярко рыжий ни разу, а обычный шатен.

Он пытается угадать, сколько ему лет, удивляясь, что кто-то очевидно старше выпускников академии красится в такие бешеные цвета, но никак не получается.

Он как будто ровесник их историка, но в то же время от историка ничего такого не исходит.

— А? — вырывается у него совершенно тупо.

— Твои родители не захотели прийти? Или ты им не сказал?

— Я вас даже не знаю, я не… — Ян решает, что это всё очень странно.

— Я социальный педагог, не переживай, я не украду тебя из приёмной директора.

— Я сказал маме, но мне уже, как бы, восемнадцать, так что я сам за себя отвечаю.

— …ей не хотелось узнать, что случилось, от взрослых? Ты знаешь, что тебя будут обсуждать тут так, будто ты сделал что-то плохое?

— Я могу просто послушать, и если я не согласен, я переведусь в другую школу, мне всё равно, не переживайте, — Ян вдруг чувствует себя виноватым в том, что за него не пришёл никто заступаться, — почему нам вообще позвали социального педагога? Ничего из того, что было в рассказе, не было в реальности, если вся проблема в этом.

— Если ты не возражаешь, я побуду твоим взрослым, пока идёт заседание? Совершенно бесплатно, не беспокойся.

— Моя мама может вам заплатить, но…

— У тебя могут быть проблемы, которых ты легко можешь избежать, если я буду с тобой, и я всё равно здесь, так что могу с тем же успехом помочь тебе просто так, потому что мне скучно. Мне не нужны деньги твоей мамы, — добавляет он, и звучит это немного странно, но Ян уговаривает себя, что ему почудилось что-то между презрением и отвращением.

— Проблемы? — шёпотом отзывается он.

— Они могут не показаться тебе серьёзными сейчас, но они могут навредить тебе в будущем, когда ты об этом уже забудешь. Прошлое имеет свойство догонять, когда ты не ждёшь. Ян ведь? Ты же Ян? Я Сайрус, обращайся ко мне просто по имени. Я не намного тебя старше, не подумай, я говорю тебе это, как друг, а не как мужик, который пойдёт и настучит на тебя в опеку или совет директоров академии.

— Мне никто не говорил, что у меня могут быть проблемы, — Ян хмурится, сдвигая брови, но смотрит на него так, что мужик щурится ещё сильнее, но потом улыбается, опомнившись.

— Потому что всем здесь наплевать, что будет с тобой, они просто не хотят, чтобы у академии были проблемы из-за того, что вы устроили пару драк. Понимаешь же, это не красит их репутацию, что здесь постоянно происходят стычки, а теперь ещё вылез какой-то порнороманчик, — бормочет, наклонившись к нему и почему-то один раз оглянувшись через плечо, этот мутный мужик.

— А вам почему не наплевать? — Ян ловит себя на том, что ему тупо страшно.

Страшнее, чем было, пока он к нему не подсел.

— Потому что я видел сотню таких, как ты, я хорошо знаю, что они попытаются всё свалить на тебя, потому что с тобой никто не пришёл.

— А с Ларсом кто-то пришёл?

— О, поверь мне. Пришёл. С Ларсом всё будет хорошо, а вот с тобой должна была быть хотя бы мама. Хотя бы кто-то.

— Но я совершеннолетний.

— Ларс тоже, но я не думаю, что он справится с юристами вашего совета директоров. Прости, конечно, но вы мозгами пока не вышли тягаться с теми, кто просто хочет свалить всю ответственность на вас. Ответственность лежит на академии, а не на вас.

— Не на нас? Но я…

— Ты ничего не писал. Ты понятия не имеешь, что вообще было в том романе, читал кусками, когда его публично обнародовали.

— Я при всех полез бить ему морду, — Ян шепчет, вытаращив глаза, которые вдруг наполняются влагой.

Сайрус сжимает его предплечье поверх рукава пиджака и нагибается чуть сильнее, разворачиваясь на краю кресла так, что спиной и затылком загораживает от двери в кабинет.

— Потому что ты вдруг увидел, что там кто-то похожий на тебя, делает что-то, чего ты никогда в жизни не делал, и тебе стало стыдно, что все читают такое и представляют тебя или думают, что ты правда это делал, или что ты написал, что кто-то очень похожий на тебя это делал. Ясно? Ты не автор.

— Это скачали с моего профиля на сайте, где я писал! — ещё более страшным шёпотом пытается донести до него Ян.

— Похуй вообще, — шепчет мужик в ответ, и Ян выпучивает глаза, которые мгновенно высыхают, — ты не писал и всё. Это был твой аккаунт, который ты создал когда-то сто лет назад, разве нет?

— Может, лет пять назад, если не шесть.

— Ты создал его тучу лет назад, ты даже не помнишь от него пароль, ты даже логин давно забыл, у тебя давным-давно нет доступа к почте, на которую ты его регистрировал, потому что тебе было лет десять, когда ты его создал, понял? А в десять лет люди не придумывают сложные пароли и вообще мозгом не блещут, понял? Так что сейчас кто-то, кому ты очень не нравишься, искал тебя и нашёл, потому что ты толком не скрывал своё имя, когда регистрировал его сто лет назад, правильно? Ты тогда не думал о том, что может быть небезопасно вот так открыто где-то писать своё имя. И твой аккаунт взломали давным-давно и начали публиковать больные фантазии и гадости про тебя, просто назвав по-другому. А потом этот конченый козёл увидел, что у тебя что-то с кем-то здесь, я не знаю, может, ты подружился или что-то ещё с кем-то, к кому этот человек ревновал, и он начал писать гадости о твоих друзьях тоже, заменяя и их имена, чтобы потом тебя поставить в невыгодное положение.

— Но я годами публиковал это, вы не понимаете, — Ян вцепляется свободной рукой в его руку на своём предплечье и начинает шептать почти в ухо, — никто не поверит, что это не я.

— Ты создал профиль и забыл о нём через два месяца, я сказал! А потом ты ничего не помнишь и никогда не заходил в него, так что его взломали за считанные месяцы и с тех пор годами писали какую-то хуйню, понял?!

— В это никто не поверит!

— А ты всё равно долби только это, потому что угадай, что?

— Что?

— Никто может не верить тебе, но у них нет никаких доказательств, что это было не так, так что пусть останутся со своей версией и пойдут на хуй, понял? Ты не писал ничего. Ты вспылил, потому что у тебя был культурный шок, когда ты увидел всё это про людей, списанных явно с тебя и Ларса, поэтому решил, что это мог быть он, и набросился на него, понятно?

— Ладно, — Ян кивает, поморгав и посмотрев на него абсолютно глупыми глазами.

— Если кто-то что-то попробует тебе сказать, я им всем скажу пойти куда надо, — внезапно вспоминает Сайрус об этикете, хотя после упомянутых «хуёв» слишком поздно.

Яна это невольно смешит.

— Спасибо, — вырывается у него.

— Пока что не за что, — заверяет Сайрус и снова оглядывается.

— Пошли, чё ты пристаёшь к детям? — поморщившись, из-за уже открытой двери в кабинет выглядывает человек, при виде которого Ян сначала думает, что его парализовало, но потом понимает, что это не Ларс, и тот не перекрашивался за считанные дни.

И не менял цвет кожи тоже.

Но они похожи настолько, что это пугает и вызывает диссонанс, не дающий перестать пялиться.

— Пошли, — тоже повторяет Сайрус и встаёт, не отпуская его рукав и поднимая за руку за собой, убирая впрочем за спину и не давая зайти первым.

Ян страшно благодарен, потому что приближаться к клону Ларса не имеет никакого желания.

Всё равно, оказавшись в кабинете и увидев овальный стол, по ту сторону которого расселись обвисшие тётки и седые мужики, он почти вжимается обратно в дверь, которая за ним закрылась, и не находит в кабинете Ларса, зато видит историка в кресле у стены, а рядом с ним инвалидную коляску, в которой сидит человек, которого он вообще никогда не видел.

Он не понимает вообще ничего.

Справа от Яна отодвигают тяжёлое кресло из-за стола, но туда никто не садится, и вдруг «его взрослый» сжимает его плечо слева и заталкивает между краем стола и этим креслом, а потом нажимает на него, вынуждая сесть.

Ян выпучивает глаза сначала на него, а потом смотрит вправо, чтобы объяснить, что это кто-то с той стороны явно отодвинул кресло для себя.

Он опять натыкается на этого псевдо-Ларса с эффектом «плюс десять».

Этот мужик выглядит, как Атанасеус Карфой из Терри Коттера. Он готов поклясться, что это намеренно, потому что если это просто совпадение, то у него для мужика нереально смешные новости. Маргариновые волосы падают на плечи и если с одной стороны продолжают стекать по груди где-то до её середины, то с другой натыкаются на плечо и изгибаются красивой волной. На чёрном пальто, точь-в-точь таком же, если вдуматься, как на Сайрусе, они выделяются просто невероятно.

— Если он сейчас не явится… — цедит мужик, и Ян предпочитает на него не смотреть, чтобы избежать последствий, потому что есть у него иррациональное предчувствие, что он вот-вот даст ему подзатыльник, потому что Ларса рядом нет, и нельзя отвесить его ему.

Ларс возникает как раз тогда, когда Риз готов уже сам за ним пойти, хотя по виду заметно, что вообще не хочет находиться здесь и сейчас.

Косплеер Атанасеуса оборачивается, и стоит им пересечься взглядом, как Яну хочется оказаться в кресле ещё ниже. Сайрус садится слева от него, и вроде бы становится лучше, но тут справа садится этот мужик, и становится хуже.

«Да бля», — думает он, сжимая в кулаках ткань собственных брюк и глядя в стол.

Ну, впрочем, зато Ларс сидит от него за триста три километра при таком раскладе, предпочитая сесть слева от Сайруса.

Тот на него страшно сверкает глазами, так что Ларс выпрямляется над креслом обратно, не успев донести до сиденья зад, закатывает глаза и обходит их по правой стороне, чтобы сесть справа от Атанасеуса.

— Тоже без ума от встречи, — выдаёт тот сквозь зубы.

— Не бей меня, — Ларс отвечает в шутку, и Сайрус нагибается над столом, чтобы выглянуть из-за Яна и Атанасеуса и метнуть в него ещё один гневный взгляд.

— Кого ещё мы ждём? — удивляется Ларс вслух.

Ян косится на то, как правая рука Атанасеуса прямо на столе, вытянутая, сжимается в кулак, и суставы щёлкают от напряжения.

Но сам Ян тоже не понимает, кого ещё они ждут.

Совет директоров как будто даже не обращает внимания на них, переговариваясь по другую сторону стола о чём-то своём, но если это не волнует взрослых, то его всё тем более устраивает.

Сайрус сжимает его левое предплечье на подлокотнике, не сильно привлекая внимание, но становится легче.

Он не понимает, как собирался разбираться с этим в одиночку.

Как бы он сидел здесь среди всех, если у Ларса целых два взрослых на его стороне, хоть и частично в бешенстве, а у него нет совсем никого?

Тем не менее, большинство взрослых внезапно начинает вереницей утекать из помещения по левую сторону от них, раскланиваясь по дороге с историком и типом в коляске, и Ян совсем теряется. Расстановка сил как будто чуть смещается, и теперь он не уверен, на чьей стороне перевес.

Их за столом по его сторону четверо, а по другую остаются всего трое: директриса, её секретарь, которого он в принципе никогда не замечал говорящим с кем-либо, кроме неё, и то — шёпотом, и мадам Хог, социальный педагог.

Он невольно думает о том, что у него есть свой, и тихонько ликует.

Силы равны или нет? По его сторону стола взрослых всего двое, но и по другую сторону тоже считать стоит только двоих, секретарь вряд ли будет на них нападать.

Но они в обороне, а не в нападении, и ещё непонятно, чью сторону занимают историк и мужик в коляске.

— Я надеюсь, мы все здесь понимаем, что лучшим решением сложившейся ситуации будет перевод на благо всех, кто оказался связан с… ситуацией? — откашлявшись негромко и деловито сложив пальцы в замок, директриса втыкает взгляд в Яна.

Его примораживает к месту, которое явно не оказалось самым удачным. Он сидит прямо по центру, напротив неё, и ему некуда деваться.

— Ты хочешь перевестись куда-то ещё? — Саймон пихает Ларса локтем и смотрит на него так, что тот подозревает, что в вопросе содержится какой-то ответ.

Какая-то подсказка.

Но он слишком тупой, чтобы догадаться, во-первых, а во-вторых, у него есть свои соображения на этот счёт. Ему никак нельзя переводиться.

Ему нельзя переводиться даже не потому, что он так любит Лерард, его просто убьют во Фрильфаре после его выкрутасов в поезде.

— Ни за что, — вырывается у него.

— С вами понятно, мистер Рюд. Выслушаем мистера Бёэ? — директриса решает, судя по внезапно доброй бабушкиной улыбке, давить на Яна.

— Мистера Бёэ представляю я сегодня, поскольку его опекуны не могут присутствовать, — Сайрус мешает ему даже вдохнуть, и Ян успевает только открыть рот вхолостую. Тут же его закрывает, и директриса смотрит на него странно.

— Мистер Бёэ достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно, и мы хотим здесь быть уверенными, что он принимает их, осознавая важность и значимость рассматриваемых вопросов в контексте его будущего, не говоря о продолжении обучения в нашем заведении.